Король моей школы - Лисса Джонс

веселью. Пишу отцу пару смс с отчетом о том, что дом цел. Ответ приходит быстро: церемония развеивания праха состоялась сегодня. Мама в относительном порядке, а это самое главное.

Я буду скучать, бабуль. Уже скучаю. Уверен, ты сейчас в хорошем месте, а если и нет, то даешь жару в плохом.

В ночном небе среди статичных звезд вижу падающую. Глупо, наверное. В такое верят только девчонки, но…

Видимо, все-таки в хорошем. И даже отвечаешь. Ба, ты, наверное, и так уже видишь, что происходит. Я застрял в проклятом «Легионе». Не знаю, что делать. Уйти — это слабость. Рассказать отцу? И… и что? Он не примет решения за меня.

Знаешь, в какой-то момент я понял, что даже с ним не могу делиться всем. Не потому, что это мой бунт или мы отдалились, нет. Просто настает пора, когда родители больше не могут уничтожать монстров под твоей кроватью, и ответственность за жизнь ложится на твои плечи.

И ты в душе не чаешь, как правильно поступать с этой свалившейся на голову взрослой жизнью. Я же… Я кроме мяча ничего не знаю. Они все говорят, что баскетбол — мое призвание. Да я и сам в это верил. Или думал, что верил.

А еще ты так и не увидела кое-кого. Но теперь точно видишь. Лучшая, правда?

— И что мне теперь делать? — все так же глядя в небо, шевелю губами, как героиня женских мелодрам.

Не знаю, сколько стою так — минуту, пять, десять. Но судьба, похоже, решила подкинуть мне козырную карту за правильные мысли о терпении.

Свет в доме напротив вспыхивает. Дверь открывается. Она выходит. Одна.

Вау, бабуль. Если это ты, то офигеть, как оперативно.

Я весь подбираюсь.

Куда ты, черт возьми, так поздно? Реально планы что ли?

Глава 24. Шаг вперед

Разворот на сто восемьдесят градусов — лицом к стене. Натягиваю капюшон, делаю вид, что увлечён телефонным разговором. Пара секунд в такой позе. Немного поворачиваю голову.

Ловлю каждое её движение: Аврора тащит огромную спортивную сумку — это раз. Суетится — это два. Едва не путается в собственных ногах, когда соседская собака взрывается лаем — это три.

Я дам ей минуту. Пусть отойдёт подальше.

Наверное, это тупая идея: преследовать ее зимним вечером. Еще и в одном худаке. Люблю тупые идеи.

Отхожу от дома. Иду за Авророй, держась на расстоянии. С каждым шагом все меньше нравится наше направление.

Куда, мать твою? Куда ты идешь?

Мы движемся в сторону старой лесопосадки. Мои шаги мягкие, благо кроссовки не шуршат, но сердце колотится громче и громче, потому что, — если она обернется, — не уверен, что успею среагировать. Приходится сохранять расстояние и лавировать между вековых сосен.

Время десять. Она в своем светлом пуховике как заяц среди темного леса. Соблазнительная добыча для тварей.

Ты будто не в Питере живешь! Ты поперлась через лес черт знает куда в вечер пятницы одна! Идиотка!

Аврора шагает быстро. Через пару минут я выхожу из леса и вижу, куда она направляется дальше. Кровь стынет в жилах. Адреналин от игры в «кошки-мышки» сменяется сковывающим недоумением, отрицанием и… Нелогичным, детским, глупым страхом. Аврора привела нас к заброшенной усадьбе Демьяновых.

Нет, нет, нет! Нет! Черт, нет!

В этот момент она исчезает из моего вида в черном проеме парадного входа, а я стою перед лестницей, борясь со страхом. С участившимся сердцебиением и выступившем на спине потом.

Темнота в той будке была осязаемой. Плотной. Такой, что казалось, она глушила мои крики и чужой смех.

Удар.

«Что, не такой смелый уже? Держите его крепче!»

Удар.

«Где твоя невеста? А? Где? Бро-о-осила!»

Удар.

«А могла бы вернуться!»

Удар! Удар! Удар!

Хочется спать. Больно. Больно ногам. И голове. И губе.

«Эй, проверьте: может у него хоть телефон есть нормальный? Или деньги?»

«Ничего. Только время зря потратили. А выглядел как богатенький…»

Давлюсь слезами, соплями и кровью из губы. Они что-то говорят: что-то о том, что надо валить.

Боль-боль-боль-боль.

Ты же вернешься, да? Сейчас? Ты приведешь маму и папу?

— Ладно, хорошо, — поднимаю голову и смотрю в зияющую черноту выбитых окон. Пальцы впиваются в чугунное ледяное перило. — Моя очередь соглашаться на авантюры, да?

* * *

Мертвая тишина и полумрак.

Разбитые витражи и потрескавшийся мрамор полов. Высокие обшарпанно-белоснежные колонны с полуразрушенной лепниной. Чистая декорация к фильму ужасов. Фрески и мозаика на высоченных потолках. Сохранилось даже несколько гигантских люстр со свечами.

Усадьба закрыта для посещений.

Закрываю глаза. Почти не дышу. Прислушиваюсь.

Как тебя найти?

Стук… или шорох… Звук — самое важное.

— Еще раз. Пожалуйста. — Мой шепот беззвучен. Щурюсь, потому что впереди коридор без окон. Пройти по нему — равно спровоцировать приступ, в котором могу задохнуться.

Шум. Еще шум. Мне однозначно вперед.

Панические атаки не опасны для жизни, это просто чертово дерьмо, которое ощущается, как твоя личная катастрофа. Они рождают не совсем адекватные физические реакции тела на несуществующую в реальности угрозу.

Это все в моей голове.

Первый шаг.

Сначала подводит дыхание. Это выходит против воли: кто-то словно перекрывает кислород. Ощущение легкого удушья запускает цепочку химических реакций. Гипервентиляция наступает слишком быстро.

Тебя не душат. Тебя не душат. Все в порядке. Это долбанная твоя башка, Филипп!

Иди!

Шаг. Шаг. Шаг. Половина за спиной.

К дыханию подтягивается сердце. Оно в шоке и не понимает, че за хрень происходит. Начинает стучать так, что я останавливаюсь. Прижимаю ладонь к груди.

Спокойно. Всего пара метров. Это смешно.

Ты здоровый лоб, Фил. Это. Просто. Темнота. Это даже не закрытое пространство!

Но легкие и сердце уже предали. Они уже работают на всю катушку. Все тело присоединяется к ним. Конечности деревенеют. Успеваю согнуться, упереться ладонями в колени. Отдышаться не выходит.

Вот и все. В этот момент ты уже не управляешь собой. Темнота пульсирует. Стены коридора давят. Черные волны накатывают — остается только узкая щель реальности.

Я не могу. Не могу. Не могу… Пожалуйста…

Воздуха становится критически мало. Головокружение.

Нет, это… Не здесь…

Последнее, что подталкивает вас в пропасть — чувство всепоглощающей беспомощности.

«Ты просто сопливый щенок».

«Мамочки и папочки снова нет рядом».

«Валим, а то он тут кони двинет!»

— Ты нежно поцелуешь меня у огня, — её мелодичный чистый голос эхом отражается от стен. Устремляется ввысь и становится моей путеводной.

Бетонная плита, давящая на грудь, растворяется. Горло больше не сдавливает. Дышу. Слушаю, как она поет. Несколько шагов — и