Король моей школы - Лисса Джонс

намеренно расслабленно откидываясь на сиденье. — «Нигири» в переводе с японского означает «сжимать». Блюдо готовят и едят руками, без использования столовых приборов.

Саша медленно поворачивает голову, и я вижу, как ее глаза чуть расширяются.

— Это все на каком языке? Оно реально существует? — она не может сдержать вопрос.

Дима улыбается. Не высокомерно, а скорее с легким азартом, будто рад, что смог ее заинтересовать.

— А еще у них есть вагю-сукияки — мраморное мясо, которое тает во рту. Его подают с золотым соусом. С настоящей съедобной фольгой.

— Золото едят? — Саша морщит нос.

— Можно и не есть, — смеется Дима. — Но если попробуешь, то поймешь, почему императоры его веками если.

— А мне больше всего нравится их унаги-дон. Рис с угрем. — Никогда бы не подумала, что с Юсуповым можно вести диалог.

— Да? — Дима оживляется. — Ты пробовала их фирменный вариант? С карамелизированным соусом и лепестками цветов?

Отрицательно качаю головой. Не припомню такого в меню. Если только у Юсупова там не отдельно меню. Не удивлюсь этому.

— Тогда тоже закажем, — решает он, и в его голосе вдруг звучит что-то теплое.

Интересно, замечает ли он, что только что сделал самое важное: заставил Сашу забыть, что она сидит в машине, которая стоит больше, чем квартира, в которой она живет?

И почему-то мне кажется, что это не про еду. Это про то, как он смотрит на нее, когда думает, что его никто не видит.

* * *

Темнота за окном густая, бархатная, а на кухне только теплый свет подсветки, мягко очерчивающий контуры предметов. Воздух пропитан сладковатым ароматом свежей выпечки — ванилью, маслом, чуть терпким запахом малины.

Я сижу за большим обеденным столом. Медленно перебираю ягоды. Они сочные, чуть теплые от комнатной температуры. Жалко замораживать. Продукты не виноваты, что их принес он.

Готовые вензеля аккуратной горкой лежат на разделочной доске, золотистые, с хрустящими завитками. Крем в кондитерском мешке — воздушный, нежно-розовый от ягодного пюре. Осталось только собрать.

— Не поздно для ужина? — Мягкий голос папы нарушает медитативную тишину.

— А это не на ужин. Это на завтрак. Но можешь попробовать один. Как дегустатор.

— С удовольствием, принцесса.

Пока я аккуратно выдавливаю крем на основу, украшаю малиной, папа неторопливо двигается по кухне. Заваривает чай для мамы. Добавляет в чайник для заварки дольки лимона и апельсина. Достает мед. Собирает поднос.

— Что за витаминный сбор?

— Это маме. Она сегодня навещала заболевших организаторов вечеринок. Все в порядке, но профилактика не помещает.

Фыркаю. Заболел все таки. Нечего было таскаться в феврале по улице раздетым.

Я смотрю на папу и вдруг ловлю себя на мысли: он с мамой всегда так.

Заботится без громких слов, без показных жестов. Просто ставит чайник, когда она устала. Поправляет плед на ее плечах, если она засыпает с книгой.

Я никогда не спрашивала, как они встретились. Мне казалось, это неважно — их любовь была настолько очевидной, что не требовала объяснений. Как в сказках, где принц просто знает, что это — она.

Папа собирает чайник, чашку и мед на поднос. Забирает у меня вензель и садится на соседний стул.

— Ты в нее с первого взгляда влюбился, да?

Он закашливается, чуть не подавившись крошками.

— Какие взрослые вопросы, принцесса. — Папа весело хмыкает. — Хочешь плату за дегустацию?

— Ну да или нет?

— Мне нужно поинтересоваться, чем вызвано твое любопытство?

— Пап, ты уходишь от темы.

— Ладно-ладно. — Он поднимает руки, как сдавшийся преступник. — На самом деле нет. Не с первого.

— А что было с первого?

Его губы растягиваются в ухмылке, какой я не видела никогда. Молодой, дерзкой, совсем не папиной. Какой-то слишком… Знакомой.

Что за ерунда, пап?

— С первого взгляда я… — он делает театральную паузу. — Скажем так. Я плохо поступил с твоей мамой. Бросил её, испугавшись собственных чувств. Но она съездила мне по лицу.

— Оу. — Мой голос звучит глупо. Я представляю маму. Юную, яростную, с горящими глазами. — А потом? Извинился? И вы...

— Нет. — Он смеется грудным смехом. — Потом было ещё хуже. Но твоя мама никогда не оставалась в долгу. Обещала подсыпать мне в кофе слабительное. Или цианистый калий. Точно не вспомню.

— Пап, вы меня удивляете. — Я чувствую, как у меня округляются глаза. — Ладно, после ваших перебранок что было?

Он отвечает не сразу. Встает, подходит к окну, смотрит прямо, засунув руки в карманы серых домашних штанов.

— Я... — он поворачивается, и в его взгляде что-то неуловимо меняется, — долго пытался доказать твоей маме, что мои намерения серьезные.

— И?

— И твоя мама сдалась. — Его голос становится тише. — Но не сразу.

Я вижу, как уголки его губ дрожат, стараясь сдержать улыбку.

— Но... — я моргаю, — это же не похоже на вас. На вас...сейчас.

Папа возвращается к столу, садится напротив меня. Его большая рука накрывает мою.

— Любовь, принцесса, — говорит он тихо, — это не про то, как вы встретились. Это про то, как ты меняешься ради того, кто заставляет тебя хотеть стать лучше.

Для тех, кто хочет узнавать новости раньше, наслаждаться артами, видео и закулисными диалогами, мой ТГ "твой автор, Лисса Джонс"

Глава 26. Ночные переписки

Аврора

В школу я еду, мягко говоря, в волнении и догадках о том, что будет дальше.

После пятничного вечера Фил пропал. Я не повторяла свою ошибку: не ходила в соседский дом. Отвлекала себя уроками, тестами ЕГЭ, дорамами и общением с Сашей, немного потерянной после Диминой выходки.

Сегодня утром машина с водителем Вороновых уехала из дома раньше, чем я вышла к папе. Значит, все-таки выздоровел. А я-то тайно надеялась на день без него. Или пару дней.

Я собиралась так тщательно, как в первый день после возвращения: лёгкие волны укладки и легкий макияж, капли в глаза, спасающие от красных сосудов. Снова стояла у зеркала минут десять в надежде, что у Фила прошла фаза лунного затмения сознания. И он передумал.

Рука тянулась к ручке, в голове крутились строчки, но без тетрадки оказалось сложно: я фиксировала в ней вдохновение пару лет. Выплёскивала эмоции, оставляла часть себя на страницах. Записать даже четверостишие в новой не вышло.

Мои стихи остались в усадьбе.

В тот вечер, когда он помогал собрать оборудование, я заявила, что не верю его словам. Если заберет тетрадь себе, где гарантия того, что не откроет?

Фил не спорил. Ему хватило пары минут, чтобы придумать «гениальный» план: встал на стул, поднялся на носки и положил тетрадь в дыру в стене. Стул под его весом «умер». Тетрадь оказалась