Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

Ичэнь остановилась на тропинке и, не подходя ближе, увидела, как Хуа Цин и Ли Шаолин стоят рядом. Хуа Цин, опьянённая вином, облокотилась на ствол дерева, слёзы текли по её лицу, а Ли Шаолин стоял с руками за спиной, голос его был приглушён, но твёрд.

— Что у тебя на сердце, ты сама лучше всех знаешь, — произнёс он. — Не важно, является ли она моей ученицей или вовсе чужой мне — с такими намерениями я не могу тебя не остановить.

Цзи Ичэнь вздрогнула. Сердце забилось чаще. Она поспешно прильнула к ближайшему дереву, спряталась за ствол, лишь краешком глаза заглядывая в ту сторону, куда не должна была смотреть. Любопытство, горечь и лёгкий страх сплелись в один тугой ком внутри.

Хуа Цин больше не выглядела той послушной и тихой, какой была за столом. Её лицо перекосилось от гнева, голос дрожал:

— Какие у меня намерения? Что я сделала?! Она любит тебя — и я тоже! Почему я должна быть ниже её? Даже небесно-голубой мне нельзя носить, потому что она — принцесса?!

Ли Шаолин нахмурился, голос стал холоднее:

— Ты поехала за мной в горы только затем, чтобы с её высочеством соперничать?

— Я не понимаю, — Хуа Цин с трудом поднимала взгляд, её глаза были затуманены вином и обидой, — у тебя впереди светлая дорога, широкая, как река весной… Зачем же ты путаешься с ней? — её голос дрожал, слёзы готовы были сорваться с ресниц. — Разве ты не знаешь? Если вдруг станешь зятем правящей семьи, то навеки закроешь себе путь во дворец. Ты больше не сможешь ни на чиновничий пост претендовать, ни на пост в зале власти!

Ли Шаолин молчал.

За деревом Цзи Ичэнь сжалась в комок. Эти слова ударили её, будто холодная вода в лицо. Только теперь она по-настоящему осознала: её наставник — человек с великой амбицией, он стремится далеко и высоко. Если из-за её эгоизма он действительно станет её зятем правящей семьи, тогда вся его жизнь будет сведена к роли придатка принцессы. Он не сможет войти в зал власти, не сможет быть ни ваном, ни сановником.

А он… он сердцем к ней — с нежностью? Или с упрёком?

Паника накрыла её, словно ветер в высокогорье — резкий, внезапный. Она сдержала дыхание и, стараясь не хрустнуть ни веточкой, медленно начала пятиться прочь.

Но Ли Шаолин краем глаза уловил движение — полоска небесно-голубого среди стволов деревьев. Не то чтобы у него был такой острый глаз — просто тощая древесина никак не могла укрыть плотную фигурку Цзи Ичэнь. А она, бедняжка, ещё и уверена была, что спряталась без изъяна: то за дерево нырнёт, то за куст, крадётся, как кот на мягких лапах, вся в напряжении…

Он смотрел на эту сцену и вдруг… не удержался — рассмеялся вслух.

Хуа Цин метнула в него взгляд, полный гнева и обиды:

— Ты ещё смеёшься?! Кто это говорил мне: «десять лет учения — ради одного восхождения к дворцу»? Кто говорил, что мужчина с телом в восемь чи должен служить Поднебесной, не поддаваться мелким чувствам и прихотям? А теперь — что ты делаешь? Вот это как называется?

— Да, — тихо ответил он. — Как же это называется?

Он проводил взглядом тот небесно-голубой силуэт, который всё дальше и дальше уходил среди деревьев, и брови его чуть дрогнули.

— Я тоже хотел бы знать, — пробормотал он.

Сблизиться с ней — было ли то по его воле? Нет. Это был указ Сына Неба. Он, Ли Шаолин, подчинился, потому что иначе было нельзя. Ему это было противно. Он злился — на её дерзость, на её упрямую, самоуверенную настойчивость. Злился на то, как легко им распоряжается императорская воля. Но потом… когда начал общаться с ней, когда увидел её не в сиянии дворца, а вот так — в жизни, без маски — понял, что она вовсе не капризна. Она просто девочка. Немного наивная, немного упрямая, но искренняя. Невинная. С весной в глазах и детским упрямством в сердце.

Просто потому, что она — принцесса, всё, чего она желает, оказывается у неё в руках.

В том числе… и он.

Когда она принимала его внимание, его заботу, — разве знала, чем ему это грозит? Что он теряет ради этого? Теперь, быть может, она поняла. Но не слишком ли поздно?

Цзи Ичэнь не вернулась к столу. Лицо её было бледным, как лепесток сливы в утреннем тумане. Она молча села в повозку и отправилась обратно во дворец.

Поздним вечером, уже в своих покоях, она долго смотрела в медное зеркало, не отрывая взгляда от собственного отражения. Под тяжестью раздумий, глядя на округлые щёки, на тяжёлые плечи, она впервые задала себе вопрос, от которого сжалось сердце:

С такой внешностью… достойна ли она того, чтобы он — Ли Шаолин — ради неё отказался от всего, что ему сулил путь великого служения?

Ответ был ясен, и он звучал как тишина в покоях:

Нет.

Она вспомнила своего отца — императора, свою мать — императрицу, и ту нерасторжимую, с самого рождения впитанную благосклонность, в которой жила всё это время. Медленно, словно шелк разматывался в душе, к ней начало приходить понимание: внезапная перемена в её наставнике — скорее всего, была не его волей. Его, вероятно, вынудили. Либо отец, либо младший брат, теперь уже наследник престола. Возможно — оба.

И правда, — горько подумала она, — быть замеченным мной — разве это не несчастье?

Она могла бы прямо сейчас пойти ко дворцу, встать перед императором на колени и сказать: Позвольте, отец, не нужно. Пусть Ли Шаолин будет свободен. Я не хочу этого супруга.

Она могла бы…

Но…

Но…

В её глазах заблестели слёзы. Они подступили внезапно, как весенний ливень, и застилали всё перед собой.

Она не могла отпустить его.

Если отказаться — прямо сейчас, навсегда — она больше не сможет подойти к нему, не сможет говорить с ним, не услышит больше его мягкий, чуть ироничный голос, не увидит, как он смотрит на неё, пусть и не так, как ей мечталось…

Внутри бушевала война. Небо и земля в её сердце сошлись в битве. Она прижала одеяло к груди, зажмурилась, но от этого стало только больнее. Всё внутри разрывалось на части, будто не душа, а тело было растерзано когтями.

На следующий день принцесса Чанлэ не пришла в Юаньшиюань на занятия.

Ли Шаолин, взглянув на пустующее место, приподнял бровь, уголки губ чуть тронула лёгкая усмешка. Что