Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

— Это Хэ Цзянхэ виноват. Увидел, что я совсем изнемогаю с голоду, — и взял, да и начал всё подряд мне в рот пихать. Вот и поправилась обратно.

Ли Шаолин прищурился, в голосе промелькнула острота:

— Хэ Цзянхэ?

— Ну… сын великого канцлера Хэ. Он ведь каждый год первый по успеваемости в мужском отделении Юаньшиюань. Наставник точно должен помнить.

Разумеется, он его помнил.

Каждый раз, когда заходил разговор о Хэ Цзянхэ, все вокруг только и делали, что восторгались: мол, врождённые красные меридианы, редчайший дар, недюжинный талант, прирождённый культиватор. Правда, характер — как у бешеного жеребца: своевольный, непокорный, любит совать нос, куда не просят. Немало хлопот доставил семье.

Но вот что было по-настоящему странным — почему она о нём говорит? И главное — говорит так, что внутри у Ли Шаолина словно что-то скребёт.

Он сдержанно сжал губы:

— Он ведь сын внешнего министра. Как он вообще попал во внутренний дворец, чтобы носить вам еду?

Чанлэ улыбнулась уголками губ, не слишком весело:

— У него характер… что бури, что император — ничего не боится. Через стену перелез. А Минчэнь его поймал — они даже подрались.

Ли Шаолин хмыкнул, бросив в её сторону косой взгляд:

— И впрямь без царя в голове. А вы… он вам еду даёт — и вы едите?

Чанлэ опустила глаза:

— Он сказал, что даже если я снова поправлюсь, ничего страшного. Его это не пугает. Совсем как вы когда-то говорили…

Ли Шаолин замер. В груди что-то дрогнуло, но лицо стало хмурым:

— Ваше высочество, не слишком ли вы доверчивы? Каждый, кто скажет вам приятное слово, достоин вашей благодарности? Вы так легко поддаетесь?

Она молчала.

А потом… просто кивнула, всё с той же мягкой улыбкой, в которой пряталась тоска:

— Да. Наверное, я такая.

Он не понимал, что значили для неё эти слова.

Её телесное устройство — не прихоть, не слабость, а особенность, которую не изменить. Возможно, она всю жизнь останется такой. И потому каждый, кто принимал её такой, не отвергая, не требуя меняться — был для неё не просто добрым человеком, а сокровищем. Поддержкой. Убежищем.

Поначалу ей казалось, что и наставник — такой. Ведь он сам когда-то сказал, что «пухленькие — тоже милы». Только с течением времени выяснилось — он, наверное, сам не придал тем словам значения. Они были брошены мимоходом, между делом. А позже, когда повторил — это уже были другие слова: похудей.

Она пыталась. Искренне, отчаянно пыталась.

Но не смогла.

Она посмотрела на него. Долго, внимательно. В этом взгляде было всё: и память о надежде, и тень боли, и усталое принятие.

А потом встала. С улыбкой — вежливой, спокойной, как будто и не произошло ничего.

— В этом году на моём дне рождения, наставник обязательно должен быть, — сказала она.

Ей исполнялось шестнадцать. Это значило: пир во дворце, поздравления, фанфары… и дарование брака. Ли Шаолин это знал. Знал, что не прийти — значило бы много. И всё же внутри него стоял ком. А она уже собиралась уходить.

Он помрачнел. Холодно бросил:

— Я не смогу. У Хуа Цин тоже день рождения.

Её глаза на мгновение потускнели. Та последняя искра в них — словно свет в лампе, в которую перестали подливать масло, — угасла.

— Понятно, — сказала она тихо, слабо улыбнувшись.

Затем склонилась в поклоне:

— Тогда я прощаюсь, учитель.

Он открыл рот, хотел было окликнуть её… но не успел.

Она уже обернулась, шагнула за порог — и исчезла.

Ли Шаолин остался сидеть в тишине. Воздух в комнате будто сгустился, стал вязким и душным. На столе поблёскивал новенький, только что присланный чиновничий мундир. Он хотел было показать его ей, поделиться — как мальчишка, которому впервые выдали знак заслуги. Но теперь всё казалось бессмысленным. Комната погрузилась в беззвучие.

Интересно, куда она сейчас направилась? — подумал он, мрачно глядя в пустоту. К Хэ Цзянхэ, наверное… К тем самым блюдам, которые он ей готовит с таким усердием…

Даже слушать не стала. Его слова — оборвала. Как будто он ничего не стоил.

Сказать два слова «я не против» — много ума не надо. А он ведь… всё это ради неё…

Ну и хорошо. Не пойдёт он на её пир. Пусть сам увидит, кого ей в этот раз выберет император!

Резко поднявшись, он шагнул в соседнюю комнату. Там, на столике, взгляд его зацепился за вещь, которую он приготовил для неё заранее. Подарок к дню рождения.

Пара глиняных кукол.

Толстячки, оба. Девочка — круглая, пухленькая, вылита как она. А мальчик, с выгравированным на спине его именем, — ещё в два раза полнее. Вместе они смотрелись мило, даже забавно — двое, кто друг другу подходит.

Он застыл.

Потом тяжело выдохнул. И затаив всё раздражение, всю горечь, всё упрямство — начал аккуратно убирать вещи.

Он собирался явиться на её пир в своём лучшем виде.

Неважно — кто там Хэ Цзянхэ, какие бы у него ни были заслуги, родословная или красноречие — все они померкнут, когда он войдёт.

Горы и реки, блеск имен и чинов — всё должно отступить перед ним. Он должен затмить их всех.

Празднование шестнадцатилетия принцессы Чанлэ в этом году было куда пышнее, чем в любые прошлые.

По столице уже давно ходили слухи — мол, сердце принцессы уже занято, и вот-вот, как только исполнится шестнадцать, будет объявлена свадьба.

Поэтому и приготовления шли с невиданным размахом: дворец переливался фонарями и золотыми гирляндами, придворные мастера днями и ночами занимались убранством залов, музыканты репетировали новые мелодии, а блюда отбирались лично императорской кухней.

Но в Юаньшиюань никто не считал это просто слухами.

Все прекрасно знали, что это — правда.

Ли Бусин, чиновник из Министерства ритуалов Либо, уже давно распорядился начать подготовку свадебных ритуальных сосудов. А принцесса Чанлэ уже несколько месяцев училась всему, что должна уметь замужняя принцесса.

Все понимали — как только пир закончится, в тот же вечер будет подан указ о даровании брака.

На улицах, где проходил Ли Шаолин, ему часто кланялись:

— Поздравляем! Поздравляем вас, господин!

Он хмурился и не отвечал. Лишь сухо бросал:

— Не понимаю, о чём вы говорите.

Но прохожий, смеясь, подмигнул:

— Ай, ну полно. Кому-кому, а вам скрываться ни к чему. Кому ее высочество принцесса Чанлэ отдала сердце — знаем мы. И вы, и я.

Ли Шаолин чуть дёрнул уголком рта — усмешка скользнула, но