( Не ) Новый сосед на мою голову - Анна Бигси

- До вечера, Крош.

Я выхожу на лестничную площадку, прикрываю дверь. Стою секунду, прислонившись лбом к прохладному дереву. Внутри все ещё бурлит то утреннее «шампанское». И даже мысль о Сморчкове не может его перебить. Потому что там, за дверью, остался мой «временно ограниченный и мобильный» герой. Которому я нравлюсь такая, какая есть. И в это хочется верить.

Быстро собираюсь и выхожу из подъезда, все ещё чувствуя на губах улыбку. Внутри играет дурацкая, счастливая мелодия, утро кажется самым прекрасным на свете. Поднимаю лицо к серому небу, и оно становится светлее.

Делаю шаг вперед и едва не врезаюсь в высокую, тонкую фигуру Яны. Принесла же нелегкая.

Мы замираем в сантиметрах друг от друга. Она выглядит так, будто сошла с глянцевого разворота: бежевый кашемировый плащ, идеальные каблуки, в руках маленький лакированный пакет с логотипом кондитерской, где пирожные стоят как крыло от боинга. Она отскакивает назад.

- Осторожнее, - говорит ледяным тоном, поправляя идеальную прядь волос.

- Смотри куда идешь.

Яна смотрит изучающе, а в ее глазах плохо скрываемое торжество.

- Я к дочери, - демонстративно поднимает пакет. - Просто мимо шла. Зашла.

- Только она в школе, - замечаю между делом. Мне в сущность все равно, но всё же.

- Уже ушла? - Яна притворно удивляется. - Жаль… Ты не подумай, что я из-за него, - делает легкое движение подбородком в сторону подъезда. Голос звучит сладко и ядовито. - Он меня больше не интересует. Честно. Сломанный товар не для моей коллекции. У меня вкус тоньше.

Ядовитые слова должны обжечь, но я ловлю себя на странном ощущении, что не чувствую ничего, кроме легкой брезгливости, будто наступила в дерьмо. Смотрю на прекрасное, безжизненное лицо Яны и не могу сдержать легкую, почти жалостливую улыбку.

- Нашим легче, - равнодушно пожимаю плечами.

Яна морщит идеальный нос. Взгляд скользит по мне снова, и теперь в нем появляется то, что она, наверное, считает состраданием, только фальшивым и липким.

- А тебе, Людочка, я, честно, сочувствую, - растягивает слова. - Надо же… До какой степени отчаяния надо дойти, чтобы вот так… согласиться жить с инвалидом. Зачем эти мучения? От безысходности? В любом случае крепись. Тяжелая у тебя доля.

Я на нее смотрю как на умалишенную, не чувствую ни злости, ни обиды. Из глубины поднимается что-то теплое и огромное, что вызывает смех. Совершенно искренний.

- Боже, Яна, - говорю я, вытирая уголок глаза. - Какая же ты смешная. «Тяжелая доля»… У нас все прекрасно. Просто замечательно.

В ее глазах гаснет презрение и зажигается недоумение, а затем злость. Она ждала слез, оправданий, да мало ли чего. Мне совершенно все равно.

Не даю ей опомниться, разворачиваюсь и иду к тротуару. Туда, где уже ждет, припарковавшись, желтое такси. Водитель, заметив меня, выходит и открывает дверь. Я сажусь на теплое сиденье, бросаю последний взгляд в окно. Яна все ещё стоит там, у подъезда, застывшая, с глупым пакетом в руке, похожая на дорогую, но совершенно бессмысленную статуэтку.

Машина плавно трогается. Я смотрю на мелькающие за окном дома, и внутри нет ни ревности, ни злости, только легкость и тихая ясность. Как же все просто, оказывается. Когда любишь. И когда тебя любят.

Глава 32. Евгений

Кошка окончательно запуталась, где ее дом. И, кажется, мы вместе с ней.

Утром просыпаюсь от того, что что-то тяжелое и пушистое устраивается у меня на груди, топчется, мурлыча, как маленький трактор. Открываю один глаз. Мура. Значит, сегодня она ночевала тут. Вчера ее миска стояла на кухне у Люды, позавчера опять здесь. Моя зубная щетка постепенно перекочевала к ней в ванную, ее фен застрял у меня в прихожей. Ключи от обеих квартир лежат в одной корзине на тумбе, и уже не важно, чьи и на чьей.

Мы как-то сами собой, без обсуждений и дурацких разговоров, стали жить на две квартиры. И странное дело, в этом нет никакого хаоса. Это какой-то новый, причудливый порядок. Только наш.

Люда заходит без стука и видит картину: я, прикованный к кровати кошкой.

- Частная собственность обобществилась, - констатирую я, осторожно почесывая Муру за ухом.

- Вижу, - моя Кроша улыбается, ставит на тумбочку кружку с чаем. - А мне она в пять утра сообщила, что хочет на балкон. Пришлось вставать. Так что сегодня она твоя до вечера.

- Справедливо, - соглашаюсь я. - У нас тут, понимаешь, коллективное хозяйство. Общая кошка, общие ключи… скоро, глядишь, и дети общие будут.

- Одно «общее» дитя уже есть, и то с характером, - парирует Люда, чуть завистливо глядя на Муру, но глаза ее смеются. - Поднимайся, герой, через час прием у Сергея Викторовича.

Собираемся без суеты. Люда подает мне одежду, но не пытается помочь одеться, просто стоит рядом, готовая, если вдруг мне всё же понадобится помощь. Первое время меня это страшно бесило, а сейчас нет. Потому что в ее действиях нет ни капли опеки. Есть только забота любимой женщины, без унижения и демонстрации того, что я временно слаб.

«Раньше мчался на вызовы, теперь плавно выезжаю на консультации», - ловлю себя на мысли и внутренне хмыкаю. Без обиды, просто факт. Я принял эту скорость. Пока так, но все поправимо. Это ли не главное?

Врач, Сергей Викторович, встречает нас тем же устало-деловым видом. Меня уже почти не раздражает запах лекарств и антисептика в его кабинете.

- Ну-ка, посмотрим на вас, Евгений Юрьевич, - говорит он, просматривая свежие снимки на экране.

Я ловлю себя на том, что затаил дыхание. Каждый раз жду хороших новостей.

- Кости срастаются так, как мы и надеялись, - врач наконец отводит взгляд от монитора. - Отек сошел, нервная проводимость восстанавливается. Можете начинать потихоньку вставать. С костылями, но без фанатизма. Я серьёзно! - Он смотрит на меня поверх очков. - Ваша задача сейчас - не ускориться, а не сорваться. Малейшая боль и сразу стоп. Понимаете?

Можете вставать …

Два слова. Такие простые и такие важные одновременно. Это лучшее, что я слышал в этом кабинете. Мне даже кажется, я счастлив.

- Понял, - киваю, и голос звучит спокойнее, чем я чувствую.

Внутри что-то щелкнуло, словно случился перелом, а затем отпустило, и дышать сразу стало легче. Теперь у меня