Среди чудовищ - Джулия Рут

только собственное надсадное дыхание и биение сердца. Дальше, дальше, еще дальше; где снега становится по пояс и идти уже невозможно, я взбираюсь на пригорок, с которого горные ветра смели сугробы, словно хозяйка со стола — пыль. Страшно и странно, глупой кажусь себе до невозможности — а вдруг не появится? мысли эти выталкиваю из головы, оставив одно-единственное, что сейчас важно.

... Голос мой — некрасивый и ломкий. Расцарапанное холодным воздухом горло горит, горит лицо и жжет в глазах. Я закрываю их, как только стихает и замирает все пространство вокруг, пронизанное незримым присутствием. Ослепительный свет с каждым непомерно долгим мгновением становится все ярче, голос мой вязнет в этом свете, вязнет в густеющем воздухе, звенит и гудит все вокруг меня, словно тысячи невидимых существ вторят пению, восхваляя своего бога. Бога, который откликнулся на зов страшащейся его призывающей.

Бога, который уже здесь — прямо передо мной.

Белое лицо — такое же, каким я его помню. Ничего не выражающая улыбка, заслоняющие пол неба ветвистые рога, окутанные сиянием. Огромный, выше меня двукратно и двукратно шире, он стоит на снегу, не приминая его, и белая шерсть его стелется волнами и переливается перламутром. Он стоит передо мной без движения, и все движение во мне прекращается тоже.

— Пожалуйста… помоги…

Олений бог не отзывается — он хоть слышит меня? В груди печет все сильнее, словно ее сейчас разорвет.

— Помоги Юллан… спаси… ее малыша…

Олений бог безотрывно смотрит на меня, я тоже не могу отвести взгляд — и словно падаю в переливающееся марево, оно затягивает меня куда-то все глубже и дальше, где нет ничего, кроме этого света, кроме этой белизны, где меня самой уже нет. Нет ни страха, ни злости, ни любви — абсолютное ничто поглощает меня, и я становлюсь его частью, тоже становлюсь ничем — и всем одновременно.

-Хорошо, — звучит в моей голове глубокий, низкий голос.

И все рассеивается.

Я стою на пригорке, не чуя под собой земли. Белая фигура передо мной идет рябью и расплывается, втягивая в себя весь испускаемый свет. И сразу же падает на голову темнота и ночь, пронизанный холодом воздух, я судорожно хватаю его ртом. Как умирающее, колотится сердце, горит в груди, привкус крови гадко расползается во рту. Я что, прокусила язык?.. или это из носа?.. Все тело ватное, тяжелое, непослушное, попытка сделать шаг приводит ко встрече ладоней и снега. Я хоть дойду обратно сама?..

Выбираюсь из чащи я разве что чудом — там бы и осталась, если бы снегом замело следы. Чудовищная слабость волны холода и жара перемешивает в теле, ноги заплетаются, проскальзывают, и несколько раз я падаю на четвереньки с радугой перед глазами. До дома Юллан добираюсь, когда до странного ясным становится воздух — но не может же быть уже рассвет, верно?.. Не могла же я уйти так далеко?

Дверь в сени приоткрыта, она кажется мне раскаленной, кажется мне раскаленным воздух — дышать им больно. В комнате все, кого я ждала там увидеть — Бьорн и Кьелл, Брик, а главное — Астейра. Сидя на краю кровати, она водит руками над Юллан — спит или без сознания? не могу разобрать — и на звук шагов оборачивается первой. У лица ее странное выражение, понять его у меня не получается.

— А вот и ты.

Астейра поднимается, поправляя одеяло дочери, ее место тут же занимает Брик, но на него я не смотрю — я смотрю только на старую женщину, медленно вытирающую руки.

— Мы зря торопились, — произносит она до странного сухим голосом. Сухо и очень горячо становится у меня в голове, выкипает все, что не успело выкипеть, когда она невозмутимо добавляет: — В этом не было никакой нужды.

Не было нужды? Это значит… Ухает вверх потолок, пол неожиданно близко, кто рядом со мной, Кьелл? Я опираюсь на чье-то плечо, кто-то гладит по спине, что-то шепчет… неужели и правда помогло?

— Травы я оставлю, пускай попьет, и богов ради, Брик, запри её дома если надо, сколько можно скакать?.. Не ребенок уже, должна понимать.

— Да, да, конечно, мы будем следить…

— А вы двое куда смотрели? Эта дура бестолковая, но вас-то я вроде рожала с мозгами!

— Это моя вина. Я исправлюсь.

— То-то же… Эй, девочка, ты там жива еще?

Я бессмысленно смотрю на старуху, а она все сильнее хмурится, на меня глядя.

— А это еще что такое? Ты где была, девочка?

— А… я… — хрипло вырывается из груди, снова привкус крови во рту, да такой сильный, что меня чуть ли не тошнит. — В лесу… простите, что… не помогала тут…

— Лест, — лицо Кьелла прямо перед моим, а за спиной его все поглощается дымкой. — Посмотри на меня. Ну же!.. Лест!

Я с трудом перевожу на него взгляд, падаю в его глаза словно в теплую воду — и тут же растворяюсь в ней, как крупинка сахара.

4-10

В лесу я, как оказалось, пробыла целую ночь и чудом отделалась только лихорадкой. Три дня она раскаленными клешнями держала голову, пока все тело сотрясалось ознобом. Кто-то приходил ко мне, отпаивал, обтирал тело, кто-то сидел рядом и что-то говорил… лица сменяли друг друга, словно облака в ветреном небе.

— Подержи… вот так… дай лучше я…

Кто-то держит меня, а кто-то водит по лицу, и так хорошо ему, прохладно… Я прижимаюсь горячечной кожей, чуть покачиваюсь в знойном дурмане, не различая уже границ собственного тела, не понимая даже, есть ли на нем одежда. А если и нет — не уверена, что это меня беспокоит.

Рядом все время кто-то есть, даже в зыбком сонном полубреду я различаю присутствие одного или нескольких существ. Мелькают перед глазами золотистые вспышки, плывет и рассеивается тьма потолка или пола, все кругом мерцает, покачивается, дрожит… в меняющемся и неустойчивом мире я ищу опору и раз за разом обретаю ее — в этом добром и сострадающем присутствии. Подольше оставаться больной… не так уж и плохо… подольше оставаться в этом беспамятстве — и не встречать того, что ждет меня за его пределами.

... Но встретить его все равно приходится.

Раннее утро скребется в окно сухим и колким снегом, угрюмый ветер прижимается к стеклу редкими злыми порывами. Я бездумно смотрю на узоры, выписанные за ночь морозом — чтобы не смотреть на того, кто сидит у моей постели. Он с меня глаз не сводит, и мне не нравится, что