Среди чудовищ - Джулия Рут

слипся, так что идти было намного легче. Ступая и проваливаясь лишь по щиколотку, я вспоминаю, как увязала по колено — и как только добралась?.. Та ночь помнится все хуже, все меньше в моих воспоминаниях о ней связанностей — словно в голову напустили паучков, и те с каждым днем все плотнее и плотнее затягивают прошлое своей паутиной.

— Это от касания бога, — поясняет Бьорн, подавая мне руку. Я неловко хватаюсь за неё и перебираюсь через поваленный ствол. — Да и двигала тебя скорее всего не только собственная сила. Сама, без помощи леса, ты бы так далеко не ушла.

Это становится понятно уже на середине пути, когда страшно запыхавшись, я прошу Бьорна сделать привал. Тяжело опустившись на торчащий из-под снега валун, я задираю голову — там, в пустоте безликого неба, замерли голые ветви, острыми концами врезаясь в его застывшую серость. Ни звука не издает замерший лес; он кажется уснувшим, кажется неживым, но я знаю, что это не так. Где-то среди черных деревьев бродит белый олень с человеческим лицом и играет девочка с глазами цвета разгневанных небес.

— Не замерзла?

Я позволяю улыбке растечься по губам и с трепетным теплом принять в ответ слегка изумленный, даже растерянный взгляд.

— Ты так меня укутал, как я могла замерзнуть?

— Пообещай, что скажешь, если замерзла или устала, — лицо его до обидного быстро возвращает себе прежнее выражение. Вот бы он почаще смотрел на меня… по-другому.

— Да, конечно. Идем?

... За облаками не понять, сколько прошло времени — мне кажется, что идем мы целую вечность. Мы пробираемся сквозь заросли, залежи снега и буреломы, и в какой-то миг Бьорн берет меня за руку и больше не выпускает — а я не забираю обратно. Расплавляясь в жерле горячей ладони, она становится чудовищно чувствительной — все мое существо стекается на участок голой кожи, склеенный с мужскими пальцами. Твердые и сухие, словно камень из печки, они нечасто касались меня раньше, и я не знаю, будут ли касаться еще… хочу ли я, чтобы они касались еще. Проплывают неузнаваемые места, у которых нет и шанса быть узнанными — даже броди я тут часами, не нашла бы дороги домой. Хорошо, что Бьорн ведет меня — потому что от холодного воздуха у меня кружится голова, а мелькающие деревья превращаются в бесконечный хоровод. Вот только… от воздуха ли?

— Почти пришли.

— А… хорошо…

Он сжимает мою руку чуть крепче, оглядывается, и я бездумно смотрю на сильную шею и подбородок, обветренные губы и выше — в черные глаза, от взгляда которых на лице плавится кожа.

— Не смотри… так… — шепотом, едва слышно, когда намного громче звучит то, что никогда не будет сказано.

Не отворачивайся.

… Место, где мне явился олений бог, при свете дня выглядит ничем не примечательным — разве что пригорок и сама поляна выглядят до странного ровными, правильными. Смотрится этот неестественным, даже рукотворным, но лесные жители ничего в лесу не меняют. Он меняется сам — только там, где посчитает нужным. Ни одно капище оленьему богу не было построено руками, их просто находили в лесу те, кто лучше других слышали его голос.

Деревья по краю поляны сплошь увешаны пауками солнца. Бьорн ведет меня к высокой, практически исполинской ели — снега под ней практически нет, земля сплошь усыпана иглами и полусгнившими шишками, и сырость клубочится под навесом темных ветвей. От сырости этой у меня сразу зябнет все тело целиком.

— А куда их… ого… — задрав голову, я разглядываю высокие ветки. Даже в прыжке не дотянусь…

— Давай подсажу.

Повернувшись ко мне спиной, мужчина присаживается на корточки. Мне что, на шею ему?..

— Бьорн, я…

Брошенный через плечо взгляд лишает остатков силы. Спорить и что-то доказывать ему бессмысленно — тем более, что до веток и правда не дотянуться. Хорошо, что я в подштанниках… это все равно не спасает — когда между бедер оказывается мужская шея, а колени крепко обхватывают горячие ладони. Ухает вниз земля, утаскивая из груди сердце, я невольно цепляюсь за его голову, вся скручиваясь ежиком. Надо бы побыстрее развесить этих пауков… а то неудобно как-то…

Руки почти не слушаются — я чудом только не роняю ничего на землю. Вся чувствительность теперь отхлынула в ноги, словно других частей тела вовсе не стало. Колет пальцы солома, путаются веревочки, расползаются узлы, горят уши. В какой-то миг Бьорн чуть меняет хватку, ладони его плотнее сжимают ноги, и они уже все равно что голые. Если бы… если бы они и правда были голые…

— Лестея?

— Все хорошо.

Голос у меня странный, все тело у меня странное. Я торопливо креплю последнего паука — хвала богам, что их всего три, потому что голова у меня сейчас лопнет как переспелая ягода на солнцепеке.

— Все, закончила.

Он опускается, чтобы снова горой возвыситься надо мной — но теперь это выглядит по-другому. В эту застывшую, замершую секунду все во мне и в нем выглядит и ощущается по-другому — словно сместился угол в калейдоскопе, и стеклышки сложились в новый узор.

— Ну что, домой? — повисшему молчанию я сдаюсь первой.

Бьорн слабо улыбается в ответ, словно слыша мои дурацкие мысли. Мы выходим из-под покрова раскидистых ветвей, и практически сразу же лица касается робкая прохлада. Полупрозрачная вуаль снега медленно опускается на землю, делая все тихое в ней полностью беззвучным. Хрупкая, меланхолическая красота этого безмолвия легко проникает в сердце — и вот оно тоже бьется без единого звука.

— Поспешим, он скоро усилится, — нахмурившись, произносит Бьорн и берет меня за руку.

… Снег действительно усиливается. С каждым шагом он крадет лесную даль, и очень быстро я перестаю ориентироваться — благо, что Бьорн чувствует направление не хуже любого лесного зверя и твердо ведет меня сквозь усиливающийся буран. В какой-то миг вал снега становится таким плотным, что я начинаю спотыкаться и вязнуть в нем, словно в болотной трясине. Обернувшись, Бьорн замирает, фигуру мужчины на миг заволакивает, и вот уже знакомый черный олень подгибает передо мной передние ноги. Без лишних слов я забираюсь ему на спину, обхватывая сильную шею и прижимаясь к ней щекой. Снег валит крупный, словно мыльная пена, и отяжелевшая одежда быстро промокает практически насквозь. Я изо всех сил стараюсь не стучать зубами, выходит у меня плохо, и олень переходит на трусцу. К дому мы приближаемся уже затемно — буран залпом проглотил остатки светового дня, оставив нам лишь быстро густеющий сумрак. В доме не