Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

алтарь этого храма — массивную дубовую столешницу. Плотник Микула постарался на славу: дерево было отполировано до зеркального блеска, пропитано маслом и пахло воском и лесом.

Марина стояла за стойкой. На ней было её вишневое платье (теперь уже привычная униформа), волосы, вымытые вчерашним желтком, сияли темным золотом, а лицо после «банной алхимии» светилось свежестью.

Она протирала и без того чистый медный ковш, ожидая гостей.

Дверь распахнулась широко, с размахом.

— Матушки мои! — голос Домны заполнил всё пространство раньше, чем вошла сама купчиха. — Это что ж такое деется?

Домна вплыла внутрь, шурша парчой и звеня монистами. Она огляделась, открыв рот.

Исчезли темные углы. Исчезла вековая копоть.

Посреди избы, разделяя мир на «до» и «после», стояла Она.

Стойка.

Домна подошла, осторожно, как к дикому зверю. Погладила гладкий дуб ладонью.

— Высоко-то как… — протянула она. — И не присесть? Ну чисто клирос в церкви, только веселее. Где лавки, Марина? Стоя пить будем, как лошади на водопое?

— Это стоялец, сударыня, — улыбнулась Марина. — Место для быстрых вестей. Здесь не рассиживаются, как квашни на печи. Здесь бодрость берут.

Она мягко, но настойчиво положила локоть Домны на столешницу.

— Оперись. Вот так. Спина прямая, подбородок выше. Чувствуешь?

Домна выпрямилась. Встала в позу «руки в боки», только с опорой. Взгляд её изменился. Из расслабленной кумушки она превратилась в собранную, деловую женщину.

— А ведь удобно… — удивилась она. — И пузо не мешает, и видать всех. Высоко сижу… то есть стою.

Дверь снова скрипнула. Тихо, почти незаметно.

В полосу света шагнула темная, худая фигура, закутанная в плотный плат.

Евдокия.

Увидев яркую, громкую Домну, жена Воеводы замерла на пороге. Она явно хотела уйти. Ей было неловко — пришла в людное место, да еще и купчиха здесь…

Марина среагировала мгновенно.

— Евдокия Андреевна! — громко, но уважительно приветствовала она, как лекарь важного пациента. — Проходите. Как раз вовремя. Ваше лекарство готово.

Слово «лекарство» сработало как щит. Евдокия выдохнула. Она здесь не ради грешного удовольствия. Она лечится. У неё предписание.

Домна, баба хитрая и не злая, мгновенно подыграла:

— Ой, и мне, матушка, плесни лекарства! От тоски сердечной да от скуки смертной. А то муж уехал, выть хочется.

— Всем налью, — кивнула Марина. — В честь обновления — особое средство. «Боярское с шапкой».

Она повернулась к печи.

В медном ковше грелись густые сливки. Не доводя до кипения, Марина сняла их с огня. Взяла венчик — пучок тонких березовых прутьев, которым обычно взбивали яйца.

И начала работать.

Вжик-вжик-вжик.

Звон дерева о медь был ритмичным и быстрым. Марина взбивала яростно, насыщая жирную жидкость воздухом, превращая её в плотную, сладкую пену. Рука заныла, но она не остановилась, пока сливки не встали «шапкой».

Затем она взяла глиняные чашки с уже налитым черным, крепким отваром.

И аккуратно, ложкой, выложила сверху белое облако.

— Прошу, — она подвинула чашки по гладкой стойке.

Евдокия подошла, сняла плат, открывая бледное, но уже не такое изможденное лицо. Осторожно коснулась губами пены.

— Как облако… — прошептала она. — Белое… скрывает черное.

Она сделала глоток. Мягкая сливочная сладость сменилась терпкой горечью корня.

— И не горько совсем. Смиренно… И тепло.

— Ой, гляньте! — прыснула Домна, утираясь рукавом. — Усы! Усы белые!

У Евдокии над верхней губой осталась полоска пены. Жена Воеводы смутилась, вспыхнула, хотела вытереть, но вдруг посмотрела на Домну (у которой усы были еще пышнее) и… улыбнулась.

Впервые. Искренне.

— И у тебя, Домна, — тихо сказала она.

— А мы теперь усатые боярыни! — захохотала купчиха, хлопая ладонью по стойке.

Атмосфера, натянутая как струна, лопнула, рассыпавшись женским смехом.

— А теперь — за ширму, — скомандовала Марина, беря свою чашку. — Разговор есть. Не для лишних ушей.

Она провела их в угол, отгороженный резной перегородкой.

Там, в полумраке, стоял низкий столик и кресла с подушками. VIP-зона XV века. Здесь пахло не кухней, а дорогими духами (розовой водой Евдокии) и секретами.

Они сели. Расслабились.

— Потап-то мой, — начала Домна, облизывая ложку, — совсем плох. Открыл корчму на дальнем тракте, у Засеки. Думал, перехватит народ. А там пусто.

— Чего так? — спросила Марина, хотя знала ответ.

— Боятся мужики. Слух прошел про «медвежье проклятие». Мол, кто с Потапом свяжется, тот зверем станет и голос потеряет. — Домна довольно прищурилась. — А он и правда сипит до сих пор. Глотку-то ты ему знатно прожгла, ведьма.

Евдокия молчала, глядя в чашку. Потом вдруг произнесла твердым, неожиданно властным голосом:

— И пусть боятся. Порядка в городе больше будет. А то распустились без твердой руки.

Она подняла глаза на Марину. Взгляд был прямым и жестким.

— Дьяк Феофан мне ведомость вчера прислал. Спрашивал, как быть: новая вдова в городе объявилась, дом сняла, а документы… странные. Я велела записать. И не трогать. Лекари и хозяйки нам нужны.

Марина встретилась с ней взглядом.

Евдокия знала.

Она видела ту грамоту с сургучом. Она поняла, что документы куплены. И она это санкционировала.

Это была не забитая жена. Это была исполняющая обязанности Наместника. Пока Глеб воюет мечом, она правит пером.

Марина обвела их взглядом.

Домна — Деньги и Связи (знает всё про всех).

Евдокия — Власть и Закон (админресурс).

И она, Марина — Мозг и Технологии.

— Мужики уехали махать мечами, девочки, — тихо сказала она. — А город остался на нас. Пока они вернутся, мы тут такой порядок наведем, что они не узнают.

Евдокия кивнула. Слизнула сладкую пену с губы.

— Наведем. Варлаам третьего дня жаловался, что я пост нарушаю… Сладкое пью, в кофейню к «еретичке» хожу. Грозился епитимией и письмом Владыке.

— И что вы? — насторожилась Марина. Монах был опасен.

— А я ему сказала: «Не лезь, отче, в бабьи дела. Это не чревоугодие, а лекарство для немощной плоти. А будешь давить — десятину на монастырь пересчитаю. Глеб Силыч давно хотел проверить ваши амбары». — Евдокия усмехнулась тонко, одними губами. — Затих.

Марина подняла свою чашку.

— За наш… Совет, — сказала она.

Дзынь.

Глухо стукнулась глина о глину.

В солнечных лучах, пробивающихся сквозь ширму, кружились золотые пылинки.

Теневое правительство города Верхний Узел приступило к работе.

Глава 8.2

Песочная алхимия

Полуденная нега в «Черном Солнце» была почти осязаемой. Сахар и кофеин сделали свое дело: Домна раскраснелась, как сдобная булка, и ослабила ворот парчовой шубки. Евдокия задумчиво водила пальцем по краю пустой чашки, на дне которой еще оставалась сладкая пена.

Марина, протирая за стойкой бокалы, заметила, что воды в вёдрах на донышке, а дрова прогорели. Афоня, конечно, Хозяин, но таскать тяжести — не домового дело, а Дуняша и так