Невеста с придурью. - Людмила Вовченко

умрёт…

— Она не умрёт.

Слишком быстро.

Слишком уверенно.

Но это была не бравада.

Это было знание.

И Беатриса это почувствовала.

Она выпрямилась.

— Травы в сундуке.

Слева.

— Какие?

— Сама посмотришь.

Анна кивнула.

— Хорошо.

Беатриса не ушла.

Она осталась.

Стояла в стороне.

Смотрела.

Не вмешиваясь.

Но не отводя глаз.

Травы пахли резко.

Горько.

Сухо.

Анна перебирала их руками.

И память снова шла.

Не вспышками.

Потоком.

Это — от жара.

Это — для дыхания.

Это — осторожно.

Это — не сейчас.

Она отобрала нужное.

— Вода кипит?

— Да.

— Давай сюда.

Жеро подал котелок.

Она бросила травы.

Перемешала.

— Немного настоится.

Она вернулась к девочке.

Тряпка уже нагрелась.

Снова — в воду.

Снова — на лоб.

На шею.

На запястья.

Матильда тихо всхлипнула.

— Я… не буду мешать…

Анна наклонилась.

— Ты уже помогаешь.

— Как?

— Ты дышишь.

Девочка едва заметно кивнула.

И впервые — не сжалась.

Часы тянулись медленно.

Но никто не уходил.

Алис сидела в углу.

Мартен стоял у двери.

Жеро — у стены.

Беатриса — рядом с окном.

И только Анна — двигалась.

Проверяла.

Меняла.

Следила.

Когда отвар был готов, она остудила его.

— Немного.

По чуть-чуть.

Она приподняла девочку.

Матильда не сопротивлялась.

Пила.

С трудом.

Но пила.

— Хорошо.

— Умница.

Слова выходили сами.

И это было странно.

И правильно.

Ближе к утру жар начал спадать.

Не резко.

Но заметно.

Дыхание стало ровнее.

Лоб — не такой горячий.

Анна сидела рядом.

Уже без сил.

Но не отходила.

Беатриса подошла.

Тихо.

— Жива будет.

Анна кивнула.

— Да.

Пауза.

— Ты не врала.

— Я и не собиралась.

Беатриса посмотрела на неё дольше, чем обычно.

— Интересно.

— Что?

— Кто ты.

Анна устало улыбнулась.

— Вам точно не понравится ответ.

— Я уже к этому привыкла.

Она развернулась.

И ушла.

А Анна осталась.

С девочкой.

С теплом.

С этим домом.

Который уже не был чужим.

И где теперь… было за кого бороться.

К утру дом словно выдохнул.

Не весело, не свободно — осторожно, будто после долгой ночи ещё не верил, что можно ослабить плечи. За мутным оконцем уже серел снег, крыши и двор лежали под тонкой белой коркой, а в комнате Матильды пахло горячей водой, мокрой тканью, травяным отваром и детским жаром, который, слава Богу, наконец-то перестал быть злым.

Анна сидела на низкой лавке у кровати, согнувшись так, что ломило спину. Волосы выбились из косы, платок съехал на плечи, пальцы пахли чабрецом, мятой и чем-то горьким, въевшимся в кожу. Глаза резало от бессонной ночи. Но Матильда дышала ровнее. Не с надрывом. Не с тем сухим, рвущим горло кашлем, от которого у Анны каждый раз поднималась внутри холодная злость на весь мир сразу. Девочка спала тяжёлым послеболезненным сном, влажная, бледная, с ресницами, слипшимися у внешних уголков, и кукла Лиз опять оказалась притиснута под бок, будто ребёнок уже бессознательно искал что-то привычное и живое.

Анна протянула руку, осторожно коснулась лба.

Тепло ещё держалось, но уже не жгло.

— Ну вот, — прошептала она так тихо, что сама едва услышала. — Уже не дурацкий костёр.

— Кого ты дурой назвала, ребёнка или болезнь? — сухо спросила из-за двери Беатриса.

Анна подняла голову.

Свекровь стояла в проёме, высокая, прямая, в тёмном платье и толстом сером плате поверх плеч. На её лице не было ни сна, ни жалости — только усталость женщины, которая тоже не ложилась толком и теперь не собиралась устраивать из этого подвиг. В руках у неё была маленькая миска и ломоть хлеба.

— Болезнь, — так же тихо ответила Анна. — Девочка здесь пока самая разумная из всех.

— Это ненадолго. Дети быстро портятся, если им потакать.

Но сказала Беатриса это без яда. Почти по привычке.

Она вошла в комнату, поставила миску на сундук, подошла к кровати и посмотрела на Матильду. Несколько мгновений просто смотрела. Анна видела этот взгляд впервые таким: без хозяйственного прищура, без сухого расчёта, без вечной готовности к неприятностям. Не мягкий — нет, Беатриса не была из мягких. Но человеческий. Тот редкий, короткий взгляд, который женщины позволяют себе только над спящими детьми или мёртвыми.

— Если к полудню не поднимется снова, значит, вытащили, — сказала она.

— Поднимется немного, — ответила Анна, поднимаясь с лавки и чувствуя, как немеют ноги. — Но уже не так. Надо будет ещё поить и следить, чтобы не вспотела зря под одеялом.

— Ты говоришь, как лекарь.

Анна потёрла затёкшую шею.

— Я говорю, как человек, которому не нравится, когда ребёнок горит, а взрослые стоят вокруг с лицом «ну, на всё воля Божья».

Беатриса скользнула по ней взглядом.

— Если бы я