Ярл для чужеземки - Сур Шамс

В этих простых словах заключалась вся бездна, что пролегла между нами и его прошлой жизнью. Не было правых и виноватых. Были только выборы и их последствия. Его выбор — защищать меня. Их выбор — изгнать его. Он принимал это. Без жалоб, без сожалений. И в этом молчаливом принятии было что-то более страшное, чем любая ярость.

Он отвернулся, снова уставившись на огонь, и стена молчания между нами снова сомкнулась, еще более непреодолимая. Мы доели скудный паек из мешка Асы почти не разговаривая. Потом он, хромая, обошел нашу импровизированную стоянку, проверяя, не таится ли опасность в темноте, и, вернувшись, свернулся калачиком у огня, отвернувшись ко мне спиной. Его дыхание быстро стало ровным и тяжелым — не сон, а забытье, в которое он сбежал от реальности.

А я сидела, обняв колени, и слушала, как ночной лес поет свою леденящую душу песню. Усталость валила с ног, но сон не шел. Мысли крутились, как белки в колесе, возвращаясь к горящему дому, к испуганным лицам, к тому, как гривна упала в грязь...

Глаза сами закрылись. И сразу же меня поглотил кошмар.

Я снова была в метро. Тот же задымленный воздух, тот же гул приближающегося поезда. Толпа, что толкала меня к краю платформы. Но когда я обернулась на грохот, из тоннеля на меня надвигался не свет. Это была фигура в темных одеждах. Маг. Его лицо было искажено жадной улыбкой, а руки были протянуты ко мне. Но это были уже не руки. Из его пальцев вытягивались длинные, черные, блестящие щупальца, сделанные из того самого арканита. Они извивались, как змеи, тянулись ко мне, чтобы схватить, опутать, поглотить...

Я проснулась с глухим, захлебывающимся криком, вырвавшимся из самой глубины горла. Сердце колотилось так бешено, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Лес вокруг был погружен в темноту, костер почти догорел, лишь угли слабо тлели в темноте. Холодный пот струился по спине.

И тут я почувствовала. В кармане, прямо у бедра, исходил жар. Не просто тепло — именно жар, как от раскаленного уголька. Я судорожно запустила руку в карман и вытащила тот самый маленький фиолетовый камень, подаренный Асой.

Он горел. Изнутри него исходил ровный, пульсирующий фиолетовый свет, достаточно яркий, чтобы освещать мою дрожащую ладонь. Он был горячим, почти обжигающим, и та же самая, едва уловимая вибрация, что была в ущелье, теперь билась в моей руке, словно пытаясь о чем-то предупредить. Словно он отозвался на мой кошмар, на страх, что просочился из сна в явь.

Я сидела, затаив дыхание, и смотрела на это маленькое, пульсирующее чудо в своей руке, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Он не просто был камнем. Он был живым. И он чувствовал то же, что и я.

Глава 24

Ладонь горела. Не метафорически, а по-настоящему, будто к коже прижали раскаленный уголек. Фиолетовый свет, пульсирующий в такт бешеному стуку сердца, отбрасывал на снег жутковатые, прыгающие тени. Я сидела, вцепившись в этот крошечный кусок горящего хаоса, и не могла пошевелиться, парализованная страхом и непониманием. Это было похоже на кошмар, продолжение того ужаса, из которого я только что вырвалась, но нет — шершавая поверхность камня, его почти живой жар были пугающе реальны.

И тогда, сквозь панику, пробилось нечто иное. Не звук. Не голос. Это было ощущение. Чужая, холодная волна, просочившаяся прямо в сознание, мимо ушей, прямо в самый центр страха.

*Страх...*

Слово возникло в голове само по себе, четкое и беззвучное. Оно было не моим. Оно было... отражением. Эхом. Как если бы кто-то поднес зеркало к моей душе и прочитал самое сильное, что было в ней в тот миг.

За ним пришло другое. Голод.

Не тот знакомый голод, что сосет под ложечкой, а нечто древнее, пустое и всепоглощающее. Ненасытная, ледяная пустота, жаждущая заполниться. Это было так чуждо, так противно человеческой природе, что меня затрясло крупной дрожью.

И я поняла. Это были не мои чувства. Это шло от него. От камня. Он впитывал мой страх, как губка, и отвечал на него своим собственным, утробным, первобытным состоянием. Он был голоден. Голоден до... до чего? До эмоций? До энергии? До жизни?

Мысли путались, не находя опоры. Это было безумием. Но отрицать это было невозможно. Камень в моей руке был живым. Не в смысле животного, а в каком-то своем, минеральном, магическом смысле. Он чувствовал. И он был со мной связан. Эта связь образовалась в момент того взрыва в ущелье, и теперь мы были привязаны друг к другу невидимой нитью.

Паника снова попыталась накатить, черная и липкая. Камень тут же отозвался, его пульсация участилась, свет стал ярче, почти ослепляющим, а в голову снова полезло это леденящее душу ощущение ненасытного *Голода*. Он питался моим страхом. Он рос на нем.

Нет. Нет, нет, нет.

Стиснула зубы, заставляя себя дышать. Глубоко. Медленно. Вдох — холодный ночной воздух, пахнущий хвоей и снегом. Выдох — облачко пара, страх, выдыхаемый наружу. Вдох — воспоминание о твердой руке Торвина в моей. Выдох — попытка вытолкнуть из себя этот черный ком паники.

Сначала ничего не менялось. Камень все так же пылал, а в висках стучало: «Страх-голод-страх-голод». Но я продолжала. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Концентрировалась на пламени костра, на его привычном, почти уютном потрескивании. На спокойной, тяжелой спине Торвина, спавшего по ту сторону огня.

И понемногу, очень медленно, что-то начало меняться.

* * *

Дорога, если это можно было назвать дорогой, медленно, но верно уводила нас все дальше на юг. С каждым шагом знакомый хвойный лес редел, сменяясь низкорослыми, корявыми деревцами, окутанными седыми бородами мха. Воздух становился другим — тяжелым, влажным и спертым, пахнущим гниющими растениями и тиной. Под ногами вместо снега и мерзлой земли появлялся зыбкий, предательский грунт, то и дело норовящий засосать сапог.

Впереди лежали болота. Не просто мокрые участки, а бескрайние, зловещие топи, окутанные клочьями молочно-белого тумана, который не рассеивался даже днем. Он висел в воздухе, скрывая горизонт, делая мир плоским и безысходным. Звуки здесь были приглушенными, искаженными — кваканье лягушек доносилось со всех сторон сразу, а собственное дыхание отдавалось в ушах гулом.

Торвин шел впереди, его фигура, обычно такая монументальная, казалась призрачной и расплывчатой в этой молочной пелене. Он двигался с неестественной для его комплекции осторожностью, прощупывая каждую кочку длинным шестом, прежде чем перенести на нее вес. Его взгляд был прикован