Если бы не моя малышка - Кейт Голден

— Джен попросила принести тебе новый наушник, — протягиваю ему ИЭМ. — Ты точно в порядке? — Он выглядит бледным, даже для него.

— Нервы, — проводит ладонью по губам. — Раньше такого не бывало. — Он подаётся вперёд, будто хочет встать или что-то добавить, но замирает на полуслове.

У меня сжимается сердце. Наверное, именно поэтому он никогда не тусуется с нами перед выходом на сцену.

— Что изменилось? — тихо спрашиваю я.

— Давление, наверное. Ожидания высасывают из музыки весь кайф.

Второе кресло кажется слишком далёким, а стоять над ним я не хочу, поэтому просто опускаюсь на колени перед его дрожащими ногами.

— Чем я могу помочь? — шепчу.

На мне чёрная майка и мои «счастливые» джинсы с порванным местом под ягодицей. Тоже чёрные. И я невольно вспоминаю, как ему понравился этот цвет на мне тем утром в шоу у Джо.

Глаза Тома, полные тревоги, впиваются в моё лицо. Хотя я и не собиралась делать ничего двусмысленного, поза выдаёт меня с головой. Похоже, и на Тома она действует: я замечаю, как на его челюсти дёргается мышца.

— Ты и так уже мне очень помогла, — говорит он, и голос его становится ниже.

Мне хочется быть ближе. Передвигаюсь на коленях и устраиваюсь между его широко расставленных ног. Никогда не считала себя особенно миниатюрной, но сейчас, сидя на полу, зажатая между его огромных коленей, я чувствую себя как фирменная Tiny Girl™.

Я ласково глажу его по икре. — Правда?

Он моргает.

— Дай себе хоть немного признания. Я имею в виду… просто посмотри на себя.

Бока становятся чувствительными там, где к ним прикасаются его ноги. Его взгляд цепляется за мои губы, и я специально их смачиваю. Звук, который он издаёт, будто у него перехватывает дыхание. Потом он смотрит на мою руку, всё ещё лежащую на его икре, и тяжело сглатывает.

Я понимаю, что времени у нас почти нет, но самообладание окончательно проигрывает битву. Моя ладонь скользит выше — к его колену, потом вдоль бедра. Под поношенными брюками его нога — сплошное переплетение мышц. Он зажмурился, кулаки сжаты до побелевших костяшек.

Моя рука поднимается всё выше, и внизу живота пульсирует безумный жар. Я достигаю выпуклости его члена под тканью. Он твёрд, как камень. Когда я провожу по нему пальцами, он вздрагивает и глухо стонет. Его глаза распахиваются — тёмные, обжигающие, острые. Он наклоняется и бережно берёт моё лицо в ладони.

— Иди сюда.

По коже пробегает рябь мурашек. Его большой палец проводит по моей щеке. Но у меня — другие планы.

Я толкаю его назад и бросаю предупреждающий взгляд: не двигайся. Он огромный, развалившийся, как король, в кожаном кресле. Его ноги по обе стороны от меня, глаза дрожат, кадык ходит вверх-вниз, пока он смотрит, как я прикасаюсь к нему. Что-то в этом — в том, что я стою на коленях перед ним, дразня его, — сводит меня с ума.

Его возбуждение упирается в молнию, когда я большим пальцем провожу по головке. Интересно, сколько ему потребуется, чтобы кончить только от этого? Он запрокидывает голову, губы приоткрываются, бёдра рвутся навстречу — наверно, недолго.

Я сжимаю его сильнее. Задыхаюсь, когда его пальцы касаются моей нижней губы, чуть тянут её вниз. Он настолько высокий, что даже не должен наклоняться, чтобы достать до меня. Мой язык вырывается, касаясь его кожи, и он издаёт глухой, сдержанный стон.

В комнате становится слишком жарко. Майка липнет к телу — к соскам, к подмышкам, я вся вспотела. Рука Тома на моём лице, запутывается в волосах — а мне нужно гораздо больше. Я хочу лизать его ключицу, как собака. Хочу чувствовать его язык на изгибе груди. Хочу смотреть, как тот самый твёрдый, тяжёлый член, который я держу рукой, скользит в меня, пока он шепчет моё имя. Честно говоря, меня, возможно, стоит успокоить снотворным.

Я мокрая настолько, что он мог бы войти прямо сейчас. И я не могу удержаться, чтобы не сказать ему об этом.

— Я такая мокрая, — выдыхаю, голос дрожит. — Такая мокрая для тебя, Том.

Его пальцы крепче сжимают мои волосы.

— Да?

Я киваю, жалкая и ненасытная.

— Покажи мне, — приказывает он. Голос стал низким, как никогда.

Я отпускаю его, в тумане расстёгиваю молнию на…

— На сцену! — раздаётся за дверью голос.

Я взлетаю вверх, как фейерверк, Том — следом, со звоном ударяясь головой о низкую лампу.

— Чёрт.

Лампа раскачивается, и я едва сдерживаю смешок. Но смех застревает в горле, когда я снова смотрю на него — он возвышается надо мной, потирает ушибленное место, а другой рукой касается внутренней стороны моего предплечья. Мой взгляд упирается во внушительную выпуклость на его штанах, но он склоняется и мягко прижимает губы к моему лбу. — Это не то, что я…

В дверь стучат. — На сцену, Том, — это Джен.

— Я знаю, — хриплю я. — Не беспокойся об этом.

Адреналин бурлит в крови. Снаружи — двадцать тысяч голосов, скандирующих имя мужчины, чьи губы всё ещё нависают над моими.

— Удачи, — шепчу.

21

Иногда Том делает одну вещь — держит свою электрогитару горизонтально за основание грифа. Он указывает грифом, как пальцем, на зал, подчёркивая слова, которые поёт, длинным пальцем скользя по ладам. Это почти нереально — тяжёлый, тридцатидюймовый инструмент кажется в его руках игрушкой. Легкость, с которой он обращается с ним, поворачивает, сжимает, подчёркивая каждую строчку… Сегодня вечером я хочу быть этой гитарой.

Мы с Молли находим идеальное созвучие, подводя финал песни, — но мои мысли далеко. Они были там весь концерт. Когда Том зажмуривает глаза и беззвучно кричит перед тем, как выдать последние, полные боли строки? Когда, тяжело дыша, отходит от микрофона между припевом и куплетом? Когда прикусывает нижнюю губу, глядя вниз на струны, будто собирается разорвать инструмент пополам, и вдруг выпускает из горла последнюю, бурную ноту?

Такое чувство, будто я вижу мужчину впервые.

Песня заканчивается. Том слегка покачивается под волну восторженного гула. Я с трудом сглатываю слюну.

Пока он отпивает глоток из своей кружки с Barry's, пурпурные огни сменяются холодным ледяным синим, стелющимся сквозь клубящийся туман. Волосы падают ему на лицо, выражение становится скорбным — Том возвращается к микрофону и начинает Heart of Darkness.

— Приходи с первыми лучами солнца. — Одной рукой он держит гитару за гриф, другую, с зажатым медиатором, кладёт небрежно на микрофон, палец скользит вдоль переносицы, когда он прижимает губы к металлу. Глаза закрыты — будто изнемогает от собственного желания. —