Нелюбушка - Даниэль Брэйн

– Замолчи! – сквозь слезы взвизгнула Надежда. – Замолчи, не смей даже упоминать о моей матери, ты, баба грязная!

Обезображенное, распухшее от слез лицо перекосилось, губы прыгали. Я жестом поманила стоявшую ко мне ближе всех молодую грудастую девку и приказала ей принести воды.

– Нет, Маланья, говори! Что дальше было?

– А дальше, барышня, – гордо подбоченилась Маланька, польщенная таким количеством слушателей. Нечасто ей внимали крестьяне из нескольких деревень и одна барышня. – Барыня веер схватила, тот, помните, коий барин покойный ей из города привез, и как барышню хлестнет! А веер возьми да переломись. А барыня… нет, барышня, стойте, уж я скажу, мне барышня Любовь Платоновна – как и вы госпожа, а как она старшая, так и больше! Барыня поднос цоп со стола, я аж в дверях-то застыла, все с подноса попадало, побилось, а барыня подносом барышню и ударила. Кровь, крики, я с перепугу не знала куда бежать, у княгини, говорят, живет знахарка, так я к Агапке, она с той старухой на короткой ноге, а она…

Я отмахнулась, понимая, что дальнейшие подробности лишние, взяла у подоспевшей девки глиняную кружку с водой и сунула зареванной сестре. Руки у Надежды дрожали, она мотала головой, я прикрикнула, и только тогда она стала пить, глотая вместе с водой и слезы.

Платье ее было пыльным, и вода, проливаясь, рисовала на светлых рукавах темные пятна. В темноте они выглядели как кровь – зловеще.

– Пойдем, – скомандовала я, пока сестра опять не ударилась в истерику. – А вы все, где что уже прогорело, еще раз осмотрите! Все избы, а в барский дом пока не суйтесь. Отведи нас куда-нибудь, – попросила я девку, и она растерянно пробормотала:

– Так моя-то изба, барышня, поди, далече… Я лукищевская.

Я махнула рукой и выбросила из головы все понятия о личном пространстве. В этой деревне я имею право зайти в любой попавшийся дом.

Но в первой избе у колыбели сидела сонная девчонка, и я закрыла с порога дверь. Во второй избе было пусто, не считая теленка, который почему-то скучал в сенях. Впрочем, вот это точно дело хозяев.

Я села, Надежда осталась стоять. Ее колотило, а я была спокойна. Пропала мать? Найдется, как и сестра нашлась, когда ее, похоже, все уже похоронили. Или не найдется, потому что дед Кирило пристукнул ее, когда она вмешалась во взлом сейфа. Или ее затолкали в подвал, где она и задохнулась. Но если крестьяне к поджогу непричастны, то они действительно залезли в каждый угол – да хотя бы своровать все, чью утрату можно после списать на огонь.

Крестьяне могли поквитаться с барыней, но пощадить ее младшую дочь. Маланька говорила, что мать была наверху, а сестра где-то шлялась, могу ли я верить ее словам?

– Сядь! – рявкнула я, Надежда надула губы, готовясь снова зареветь. Новая я ей не нравилась, но мне было недосуг разводить перед ней церемонии. – Сядь, или пусть я беременная, но встану и надаю тебе по щекам, как мать тебя не лупила.

Я обняла руками живот и подумала, что ни разу не озадачилась выбором имени для сына. Анатолий, вдруг мелькнуло в голове, и в тот же самый миг малыш ласково толкнул меня ножкой.

– Да-а? – негромко протянула я, поглаживая живот. – Ну хорошо. Если тебе нравится.

Надежда осела на скамью кулем, моя блаженная глупенькая улыбка напугала ее сильнее возможной гибели матери.

– А теперь отвечай, где ты была, – вальяжно велела я, обняв живот. Я бы прикрыла от удовольствия глаза, но не хотела выпускать Надежду из виду. Придет время, я начну наслаждаться материнством без ограничений и без оглядок на людей.

– На реку ходила, – помолчав, отозвалась Наденька. – Лицо мыла. Говорят, Водобог исцеляет.

Слухи о чудесном преображении Насти до Соколино уже дошли? Бесспорно, и все знали, чему я была свидетелем, лишь пожар помешал бабам вытрясти из меня весь спектакль. По меркам этого мира исцеление не считается чудом, но явно случается не каждый день.

А Надежда мне врет в глаза. Платье мятое, но сухое, если не считать пятен от пролитой воды, какая, к черту, река.

– А еще где была? Тебя не видали.

– В колокольне.

– И матушка отпустила тебя? – ухмыльнулась я. – Ой, лжешь.

– Она наверху была, а я спать пошла. Ей сказала, что спать, – тихо проговорила сестра. – Я столько дней на реку хожу, – она неприязненно посмотрела на меня, закусив губу, задержала взгляд на моем животе. – Грешная, вот Хранящие и не помогают.

Она сидела в полуметре от меня, и несмотря на живот мне удалось податься вперед. Я взяла ее за подбородок и пристально осмотрела, в свете лучины особо не разглядишь, но свет не нужен. Нос сломан, но заживет и будет самым обычным, Насте пришлось в сотни раз хуже и больней.

– Ничего, с лица воду не пить, – утешила я ее с откровенным смешком.

Сестра открыла рот, но вспомнила, что ее всегда найдется кому лупить, и возражать не стала. Моя жестокость еще не дошла до пределов, но я была бы добрей к Надежде, реши она говорить.

– Рассказывай, что еще произошло. Говори, иначе у баб спрошу, бабы все знают. – Сидеть мне, наклонившись, было сложно, я оглянулась назад, прикинула, что вполне могу опереться спиной на печь… хорошо! – За что мать тебя избила?

Я все-таки прикрыла глаза, но сквозь ресницы посматривала, в любой момент готовая к обороне. Наденька-Наденька, сельская барышня, что же ты такая каверзная.

– Думала, что я с Евгением уехала.

Евгений уехал – право, логично, но непонятно, что это мне дает. Реакция матери предсказуема: избить дочь, потому что она могла сбежать из дома, совсем как это сделала я. Да, не сбежала. Но хотела же наверняка.

– Матушка ему от дома отказала, – продолжала Надежда сипло, она опять настроилась реветь в три ручья. – Сказала, что замуж меня за него не выдаст и принимать его больше не будет. Мы с ним в роще потом увиделись, попрощались…

– Он тебя с собой звал?

Черт меня тянул за язык, но разве знаешь, что вызовет слезы у людей? Надежда согнулась в три погибели, зажимая рот, чтобы не слышно было всхлипов, и сидела так, скорчившись, как древняя бабка. Я вздохнула, поднялась, получив пинок от малыша – спать мешаю, и прошла по избе в поисках воды. Деревянную кружку, безмерно грязную, я нашла сразу, а потом открылась дверь, зашла молодуха с хитрым лицом, забрала у меня кружку, сунула ее куда-то – я не смогла