Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1 - eclair

таким глубоким, таким сладким и уютным, что теперь я ни за что на свете не желала просыпаться. Успешно пытаясь игнорировать голос, который, кажется, куда-то меня звал, я начала опять соскальзывать в забытье…

Мне вновь было восемнадцать, а Руперт Расперих Первый был императором, вот только в моем сне он больше не ненавидел де Белуа. Мне снился совсем обыкновенный день; снилось, как я иду куда глаза глядят по родным местам в нашем графстве и держу за руку кого-то, чьего лица не вижу. Во сне я чувствовала себя до невыносимости счастливой. Я пыталась понять, почему именно я так счастлива, что такого особенного в этом вроде бы совершенно обыкновенном дне, – и не могла, только в горле отчего-то стоял ком, до того мне было хорошо.

Но погодите-ка. Похоже, меня и впрямь кто-то держал за руку, и уже не во сне, а наяву!

Я медленно просыпалась, осознавая горькую реальность: мне никогда не случалось гулять вот так безмятежно, не говоря уже о том, чтобы гулять с любимым человеком. Тем временем кто-то изо всех сил дергал меня за руку, и в конце концов я разлепила веки, все еще находясь на зыбкой границе яви и сна. Одновременно с этим меня охватило раздражение: да что ж такое, я ведь только-только сумела уснуть!

– Ларриет! Ларриет! – отчаянно звали из темноты.

Я всмотрелась во мрак, давя свой гнев. У самой моей кровати стояла Тори. Она втиснулась в узкую щель между оливково-зеленой стеной и кроватью, где я не ожидала ее увидеть, и потому на мгновение показалось, что у моей постели появился призрак – меня пробрала дрожь, но уже в следующую секунду я ее узнала. Тори была напряжена как струна. Сжав губы в тонкую нитку, она глядела на меня из темноты расширившимися от ужаса глазами.

– Тори? – сонно сказала я. – В чем дело?

Лунный свет, падавший из окна, путался, мерцая, в ее бледно-соломенных волосах, выхватывал белыми мазками бледное личико и веснушки – яркое свидетельство того, как часто она бывала на солнце[7]. По ее щеке ползла каплей серебра единственная слеза. Все вместе это выглядело настолько потусторонне, что на одну долгую секунду я застыла, не в силах шевельнуться или хотя бы вырвать у Тори свою ладонь.

– Ла… Ларриет, – пробормотала Тори, давясь слезами. – Ы-ы-ы…

– Подожди, успокойся, – сказал я, пытаясь как-то вывести ее из этого состояния. Но Тори лишь тряслась как умалишенная и все тянула меня за руку, поэтому мне пришлось-таки выбраться из постели и встать.

– Ее вы-высочество, – прорыдала наконец Тори. – С ней что-то… ей б-будто кошмар снится, то-только… только она н-не… не дышит!

– Тори, – взмолилась я, – успокойся!

Дышал там Руперт или нет, Тори, похоже, тоже собиралась помереть – теперь она и вовсе задыхалась от слез, словно это не Руперту, а ей самой до сих пор снился какой-то бесконечный кошмар. Я похлопала ее по плечу, пытаясь привести в чувство, и нахмурилась. Мне уже случалось слышать, как она жаловалась на проблемы Руперта со сном, но я считала, что дело в обыкновенной бессоннице. А у него, оказывается, кошмары!

– Ты вызвала придворного лекаря? – спросила я.

– Н-не смогла, – прорыдала она. – Я не могу ее ра-разбудить, но во-вообще она ве-велела н-не звать к себе ле-лекарей! А сейчас у н-нее уже жар!..

– Так, – сказала я. – Жаропонижающее и снотворное у меня точно есть…

Обойдя рыдающую Тори, я бросилась к комоду, чтобы достать свою аптечку. В детстве я довольно часто болела, и после моего возвращения в прошлое ничего не поменялось, так что я на всякий случай набрала с собой в столицу побольше лекарств.

Когда я уже бежала вслед за Тори по коридору – она летела так, что полы ее ночной сорочки хлопали, словно парус, – в голову пришла горькая мысль: мне сейчас придется тратить на этого мерзавца свои драгоценные снадобья! Доктор Эйли выписывал лекарства исключительно от столичных провизоров, и каждое из них стоило весьма недешево, поэтому сама я пользовалась ими только в крайнем случае и понемногу. Нет, конечно, доброе слово, как говорится, и кошке приятно – вот только на ненавистного Руперта не хотелось тратить ни добрых слов, ни в особенности дорогих лекарств!

«Ладно, – решила я на бегу. – Потом выставлю подлецу счет!»

Мы вбежали в спальню принцессы. Отстранив насмерть испуганную и, конечно же, понятия не имевшую о моих меркантильных мыслях Тори, я склонилась над кроватью Руперта:

– Ваше высочество?

И без того всегда очень бледный, Руперт был практически белым. На лбу у него блестел пот, а руки и ноги слабо подергивались. Тем не менее казалось, будто он оцепенел. Дыхание его было неглубоким и прерывистым, он дышал с усилием, как человек, которому снится тяжелый кошмар.

Я смотрела на него – и… не могла заставить себя пожалеть его. Казалось бы, как можно не сочувствовать юному красавцу, мучимому лихорадкой? Но я ощущала лишь облегчение – и оно было таким сильным, что хотелось рассмеяться, хотя делать этого я, разумеется, не собиралась. Все-таки мне претило выглядеть настолько бессердечным человеком, который получает удовольствие от чужих страданий.

Но таким человеком меня сделал этот мальчик, лежавший сейчас на кровати. Я ненавидела Руперта, но вперед ненависти в моем сердце поселился страх перед ним. Я боялась монстра, который в нем рос, боялась той жестокой и чудовищной сущности, что до поры скрывалась в этом стройном, изящном теле. Я отдавала себе отчет, что пока еще он не причинил никакого вреда де Белуа. И потому не было ничего естественнее для меня, чем пока находиться с ним рядом, чтобы предотвратить тот вред, который он постарается причинить нам.

У меня не было ни сил, ни умений, чтобы попытаться изменить натуру Руперта. Все, что я могла, – это лишь трусливо надеяться, что в будущем все как-нибудь образуется и он даже не вспомнит о де Белуа, когда настанет время казней.

Сейчас Руперт был еще юн и слаб, но это не трогало моего ожесточенного страхом и ненавистью сердца. Руперт причинил мне невероятное зло, и с этим уже ничего не поделать. Там, в будущем, он не слушал моих жалоб, убивая мою семью, поэтому теперь я собиралась оставаться глухой к его страданиям.

Впрочем, он моей ненависти не замечал.

Руперт был чудовищем – и вместе с тем единственным, кто мог бы остановить гибель де Белуа в будущем. Глядя на тоненького, бледного, едва дышавшего подростка, вытянувшегося под одеялом в забытьи, я мрачно думала: насколько мне стало бы легче, умри он сейчас от