Дикие сердца - Джессика Питерсон

– Тебе нужен ибупрофен, – говорит Кэш, забирая у меня пустую тарелку по пути к раковине. – И отдых.

Я качаю головой, решив продержаться на пастбищах весь день. Если я уж взялась за буквальный и фигуральный повод, я должна отдать работе все силы.

– Со мной все будет нормально. Куда дальше?

Он смотрит на меня.

– Ты уверена? Я не хочу, чтобы ты навредила себе.

– Я уверена, – говорю я, и мое сердце снова наполняется теплом от его заботы.

Кто знает, как долго я еще здесь пробуду?

Кто знает, когда я снова смогу побывать на свежем воздухе? Жара, конечно, ужасная. Но смотреть на отрицательный баланс в чековой книжке еще хуже.

Мне нравится свежий воздух. Чувство цели, которое во мне просыпается, когда я рядом с ковбоями. Я поняла, что на ранчо всегда кто-то рядом, и это, видимо, помогает не зацикливаться на своих мыслях.

Наверное, я часто работаю одна. Может, я все делаю неправильно? С моей карьерой? С моими мечтами? С моей жизнью?

Или я просто страдаю от сильного горя, смешанного с сексуальной фрустрацией по поводу Кэша?

Как бы то ни было, полчаса спустя я убираю навоз в конюшне вместе с Кэшем и Дюком. Джон Би присоединяется к нам после осмотра Хэппи.

Внутри конюшни невыносимо жарко.

Около двух часов дня я начинаю быстро уставать. Моя спина просто вопит от боли. Подколенные сухожилия кажутся такими тяжелыми, будто к ногам привязали камни. И я так вспотела, что на коже остаются соленые следы. Но я не хочу быть слабым звеном, поэтому заставляю себя работать дальше.

Я могу рухнуть в кровать сразу после ужина. В шесть часов заснуть, если быстро поем. В крайнем случае в половине седьмого.

Кэш занят – к нему подходят не меньше семи человек с вопросами или проблемами, – но я все равно замечаю, что он краем глаза смотрит на меня. Я почти в бреду от усталости, поэтому, возможно, мне это кажется. Но еще мне кажется, что в его голубых глазах мелькает искра восхищения.

Может, я и родилась с огромными привилегиями. Но я хочу показать ему, что я все равно работаю до седьмого пота. Что бы ни случилось, я буду стоять до последнего.

Папа был таким, даже когда заработал кучу денег.

Теперь я буду такой девушкой.

Но, черт возьми, как же эта работа выматывает. Мне очень больно. Я приняла ибупрофен, как посоветовал Кэш, но, кажется, мне уже ничего не поможет.

Я подаю Кэшу последнюю бутылочку для Хэппи, выпрямляюсь и вскрикиваю от острой боли в пояснице.

Его лицо темнеет.

– Тебе больно, да?

– Нет. – Я прижимаю руку к спине, сдерживая стон.

Я рада, что Джона Би и Дюка здесь нет и они этого не видят.

Они на улице, ухаживают за лошадьми, которым нужна медицинская помощь.

– Пора заканчивать на сегодня, Молли.

Я качаю головой. Черт возьми, я не хочу подводить папу. Что бы он подумал о дочери, которая не может продержаться и дня на семейном ранчо?

Мое горло сжимается.

– Я в порядке.

– Ты плачешь?

Черт, я плачу. Усталость, боль и радость этого дня наконец берут надо мной верх.

Я не позволю.

Я не могу сломаться сейчас.

Я прижимаю тыльную сторону запястья к глазам и моргаю.

– Я не плачу. Ковбои не плачут.

– Милая отсылка на «Их собственную лигу»[51], – говорит Кэш, хотя его ноздри раздуваются. – Но ковбои тоже плачут, Молли.

– Том Хэнкс был так хорош в этом фильме.

– Мадонна была лучше.

Мое сердце замирает. Конечно, он так скажет. Черт возьми, сегодня он просто неумолим.

От этого я плачу еще сильнее. Я переполнена эмоциями.

Мне так больно, что даже дышать трудно.

– Я люблю Мадонну. – Я вытираю нос рукавом.

– Конечно, любишь. – Он наклоняет голову, чтобы посмотреть мне в глаза. Понижает голос, когда говорит: – Ты хорошо себя показала сегодня, Молли. Нет ничего постыдного в том, чтобы закончить работу. Я сделаю то же самое через час. Или раньше.

Мое сердце падает.

– Ты правда думаешь, что я хорошо справилась?

– Правда. Иди домой, Молли.

– Но тебе нужна помощь.

– Тебе нужно отдохнуть.

– Ты уверен?

– Уверен. Давай я отвезу тебя на квадроцикле.

Я качаю головой:

– Не говори глупостей. Я могу пройтись.

– Ты упрямая зараза, да?

Я не могу понять, комплимент это или подколка.

Я ковыляю к двери стойла.

– Ты тоже!

– Тогда я провожу тебя домой.

– Стой. – Я отмахиваюсь, чтобы он отошел. – Увидимся утром.

Но когда я тянусь к защелке на двери, мышцы спины сводит судорогой. Я вскрикиваю, мое лицо горит и колени подгибаются. Падать, будто мешок с картошкой, ужасно стыдно.

Сзади раздается крик:

– Молли! Черт возьми.

А затем я оказываюсь в огромных, крепких руках, Кэш буквально сгребает меня, прижимая к себе.

Я смотрю на него, и мой пульс замирает. Его глаза темные. И жесткие, и мягкие, и горячие одновременно.

О боже. Теперь я точно не могу дышать.

– Кэш…

– Хватит, – рявкает он. – Ты идешь со мной. Обними меня за шею. Не заставляй повторять дважды, или, клянусь богом, я сильно разозлюсь.

Его уверенный тон не дает возразить. Еще у меня твердеют соски.

Вот так. Мое тело сломлено, но Кэш Риверс все равно может возбудить меня, как никто другой.

Спасите, шепчу я вселенной.

– Хорошо, – говорю я Кэшу и обнимаю его за шею.

Меня еще никогда не носили на руках, как принцессу, и должна признать, что это приятно. Кэш даже не успевает запыхаться. Выносит меня на улицу и бережно усаживает на пассажирское сиденье ближайшего квадроцикла.

Я вздрагиваю, когда он хватает ремень безопасности и пристегивает, рука слегка касается моей груди.

– Прости, – ворчит он.

Вовсе не за что извиняться.

– Я могу сама.

– Не двигайся.

– Хорошо, хорошо.

Я в замешательстве, когда Кэш поворачивает налево, вместо того чтобы повернуть направо, к моему дому.

– Куда мы едем?

Мышца на его челюсти дергается.

– Ко мне.

– Если ты планируешь…

– Там вещи, которые нам нужны.

– Да? Извращуга.

Он бросает на меня взгляд.

– Молли.

– Кэш.

– Хватит.

– Какие вещи ты имеешь в виду?

– Увидишь.

Мы подъезжаем к маленькому деревянному домику десять минут спустя. Он выглядит старым, стыки между потемневшими бревнами неровные, но, судя по всему, его недавно любовно отреставрировали. У него покатая жестяная крыша и широкое крыльцо, каменные дымоходы по обе стороны. Окна со стеклами ручной работы мерцают в лучах послеполуденного солнца. Ни пятнышка, ни соринки не видно.

Это романтично, красиво и так в духе Кэша.

– Кэш, –