Риск - Саманта Тоул

там. Двести чертовых часов я там убирался и был, по сути, подручным ее отца. На прощание она сказала мне, что мне нужно выплескивать свою злость, и что боксерская груша — лучшее место для кулаков, чем лицо другого человека. Ее отцом оказался Генри Дюваль.

Я знаю, кто он. Все знают, кто он. Он был одним из лучших боксеров в нашей стране, а потом ушел на пенсию и стал тренером. Он был тренером Кейдена, но умер от сердечного приступа — за два года до боя Кейдена с моим братом. Боя, который едва не стоил ему жизни.

Все всегда говорили, что, если бы Генри был там, этого бы не случилось. Он бы остановил бой. Что и должны были сделать его менеджер и коррумпированные чиновники.

— Он взял всю мою злость и превратил меня в бойца — в хорошем смысле этого слова.

— Я не знала его, но Зевс всегда говорил, что он был хорошим человеком. Одним из лучших в этом деле.

— Да, был.

По тому, как его голос смягчается, когда он говорит о нем, ясно, как сильно он любил Генри. Мне просто ненавистно, сколько людей Кейден потерял в своей жизни.

Он проводит рукой по губам.

— Но даже несмотря на то, что он научил меня направлять и контролировать свой гнев, он все еще внутри меня, Мисси. Я все еще унаследовал гены своего отца. А с черепно-мозговой травмой...

— Я тебя перебью. Я знаю, что ты собираешься сказать, но это не ты.

— Ты меня не знаешь. По-настоящему.

Теперь моя очередь встать.

— Иди на хрен за то, что ты это сказал. И иди на хрен за то, что ты намекаешь, что мой брат — твой лучший друг — позволил бы мне переехать сюда, если бы он хоть немного думал, что ты представляешь опасность для меня или наших детей. — Я мгновенно прижимаю руку к животу.

— Зевс не подумал бы так, потому что он видит в людях только лучшее.

Я презрительно фыркаю, зная наверняка, что это самая большая чушь, которую я когда-либо слышала. Я люблю своего брата, но видеть в людях лучшее и давать им кредит доверия — не его сильные стороны.

— Ладно. Он видит во мне лучшее.

— Он видит в тебе правду. Он видит твою истинную сущность. И, честно говоря, я удивлена, что ты пытаешься выкинуть на меня такую фигню. Ты повторяешь мне слова из учебника.

Его лицо мрачнеет.

— Я не один из твоих гребаных случаев из учебника. — Его слова тихие, но гнев, пронизывающий их, слышен.

— Я знаю. — Я вздыхаю, разочарованная, полностью выбитая из колеи. — Я просто говорю, что твои мысли и реакции нормальны для человека, который пережил то, что пережил ты.

Я даю воздуху осесть между нами на долгий момент, прежде чем снова заговорить.

— Я знаю, что у тебя болит голова из-за травмы мозга, но были ли какие-нибудь признаки вспышек гнева? Помимо нормального гнева, который испытывает любой человек.

— Я никогда не испытывал гнева, как нормальный человек.

Боже, с ним так трудно, когда он в таком состоянии.

— И я больше не дерусь, так что у меня нет выхода для этой энергии.

Он пытается меня напугать, и я не совсем понимаю, зачем.

— Почему ты попросил меня переехать к тебе? — это было больше, чем просьба. Сначала он потребовал, а потом убедил меня посмотреть на его точку зрения.

Он нахмурился.

— Ты знаешь, почему.

— Тогда почему ты сейчас пытаешься уговорить меня уйти?

Нахмуренность усиливается.

— Я не пытаюсь.

— Да, пытаешься. — Я снова сажусь. — Ты фактически говоришь мне, что у тебя есть гнев, который ты не можешь контролировать.

— Потому что тебе нужно это знать.

— Значит, мне нужно съехать, верно? Потому что я предполагаю, что мне небезопасно жить здесь с твоей неконтролируемой злостью. Хотя я едва успела переехать. — Я привезла сюда только одну коробку с вещами, а он уже выдает эту чушь.

Его губы приоткрываются, но слов не выходит.

— Именно. Если бы ты действительно верил в то, что только что сказал, то не просил бы меня переезжать сюда.

— Откуда ты это знаешь?

— Потому что я знаю тебя.

Его искренние глаза встречаются с моими.

— Я должен был рассказать тебе о своем прошлом, прежде чем ты переехала. Наверное, я просто боялся, а потом, когда ты оказалась здесь, в моем пространстве, и рассказал тебе все, я просто... запаниковал, что, может быть, я стану таким же, как он.

— Если бы ты был таким же, как твой отец, ты бы мне ничего не рассказал. Ты бы оставил меня, чтобы я узнала об этом другим способом, например, через интернет, и, если бы я никогда не узнала, ты бы просто продолжал жить как ни в чем не бывало. Ты не такой, как твой отец.

— Может быть, а может быть и нет? Ты... — Он замолкает, делая глубокий вдох. — Ты теперь смотришь на меня по-другому?

Я качаю головой.

— Если ты думаешь, что я буду смотреть на тебя по-другому из-за того, что случилось, когда ты был ребенком, или даже из-за того, кем ты думаешь, что можешь быть из-за генетики, или даже из-за того, что ты сделал, то ты меня совсем не знаешь.

Он смотрит на столешницу и барабанит пальцами по ней. Наступает пауза.

— Мы в порядке?

— Мы в порядке.

Он рискнул взглянуть на меня, его глаза сканировали мое лицо. Думаю, он искал подтверждения в моем взгляде, а не в моих словах. Должно быть, он принял то, что увидел, потому что его взгляд стал более легким, и он кивнул.

— Я спущусь к машине, принесу коробки с твоими вещами и начну распаковывать.

— А я начну разбирать их, — быстро говорю я. Там нижнее белье и несколько вибраторов, которые я определенно не хочу, чтобы он видел.

— Хорошо, я занесу их. Заказать ужин? — спрашивает он, отходя от меня.

— Я бы что-нибудь съела. — В последнее время я всегда могу что-нибудь съесть.

— Что хочешь?

Мне даже не нужно думать.

— Тайскую.

Он поворачивается, и его прекрасные губы сгибаются в улыбке.

— Я обожаю тайскую.

Я знаю.

— Тогда тайскую. У тебя есть меню?

— В