Порочное влечение - Джей Ти Джессинжер

class="p1">— У нас для вас много чего есть, мисс, — жизнерадостно говорит официант. Он бросает взгляд на Коннора и резко останавливается. — Может, мне поставить это внутри?

Я замечаю, что Коннор с вожделением смотрит на тележку. Из-под серебряных крышек доносится восхитительный аромат: чизбургер и картофель фри, куриные крылышки, макароны с сыром, начос и многое другое. Я не могла решить, чего хочу, поэтому заказала всё, что выглядело аппетитно.

Этого более чем достаточно для двоих.

Я жестом приглашаю официанта войти.

— Да, пожалуйста. На кофейном столике будет нормально. — Когда он проезжает мимо меня в комнату, я вздыхаю и затягиваю пояс на халате. — Ладно, солдат, можешь зайти на минутку. Но только чтобы поесть, хорошо?

Коннор смотрит на меня из-под ресниц.

— Понял.

Понятия не имею, как ему удается придавать этому такой зловещий оттенок. Я решаю держаться от него как можно дальше и выпроводить его как можно скорее, потому что, судя по тому, как от его взгляда по моему телу пробегает дрожь, я рискую принять неверное решение, если он пробудет здесь слишком долго.

Еще одно неправильное решение.

Черт.

Официант ставит еду, столовые приборы и графин с водой на кофейный столик, а затем просит меня подписать счет. Он уходит, тихо закрыв за собой дверь, и мы с Коннором остаемся одни.

— Где ты хочешь меня видеть? — спрашивает Коннор.

Я знаю, что это только в моем воображении звучит сексуально, потому что он не делает ничего даже отдаленно намекающего, но, черт возьми, моя вагина словно кричит: «Сюда, здоровяк!»

— За столом, — выпаливаю я слишком громко.

Коннор странно смотрит на меня. Не обращая на это внимания, я беру тарелку, наливаю стакан воды и сажусь на стул в другом конце комнаты, на безопасном расстоянии. Понаблюдав за мной, Коннор берет себе тарелку с едой, садится за стол и начинает есть.

Я снова замечаю, насколько он элегантен для мужчины его комплекции. Он ест с безупречным самообладанием, почти по-королевски. Он так же ходит — легко, плавно, экономно, с невероятной грацией. Обычно крупные мужчины шумно передвигаются, громко едят и занимают слишком много места. Коннор тоже занимает много места, но именно его присутствие — тихое и напряженное, опасное и спокойное — а не громкая, высокомерная развязность привлекает к нему внимание.

Я много раз видела, как это происходит. Когда Коннор находится в комнате, все взгляды инстинктивно устремляются на него, даже если он просто сидит и молчит.

Он замечает, что я наблюдаю.

— Ты меня смущаешь, принцесса.

Я краснею и опускаю взгляд в свою тарелку.

— Есть новости от О'Доула?

Он делает вид, что не замечает моей неловкой смене темы.

— Я связывался с ним около часа назад. Всё тихо. Миранда назначила пресс-конференцию на завтрашний вечер, на пять часов. Слухи уже распространились по всему интернету. Предположения сводятся к двум вариантам: ее отставка или серьезный взлом.

Я испытываю облегчение как из-за того, что Сёрен пока не предпринял никаких действий, так и из-за слухов. Я знаю, что они ему понравятся.

Она поступила мудро, сделав это позже, а не утром. Насколько я знаю Сёрена, Миранда просто подарила нам еще один день. Он не захочет ничего делать, пока не увидит шоу.

Пока мы доедаем, телевизор составляет нам компанию. Присутствие Коннора не так смущает меня, как я думала, и постепенно я начинаю расслабляться.

Затем, ни с того ни с сего, он говорит: — Когда мне было четырнадцать, мой брат Майки умер.

Я в испуге поднимаю глаза. Коннор смотрит в свою тарелку.

— Упал с дерева на нашем заднем дворе. Дерево было не таким уж высоким, но это не имело значения. Майки было пять лет. Совсем малыш. Я был самым старшим. Из шести детей, все мальчики, моя бедная мама. Так или иначе, после этого у меня развился страх высоты. — Он щелкает пальцами. — Это совершенно иррационально, я даже не был рядом с Майки, когда это случилось, не видел, как он упал, ничего. Но со дня похорон брата я не мог находиться нигде, где бы мои ноги не касались твердой земли. У меня кружилась голова, когда я поднимался по лестницам. Мне казалось, что мое сердце разорвется. Это было чертовски неудобно, потому что моя спальня находилась на втором этаже нашего дома. Я даже плакал, когда отец заставлял меня подниматься на чердак за рождественскими украшениями.

Я поражена.

— Ты? Плакал?

Коннор пожимает плечами.

— Это не то, чем стоит гордиться, но да. Я хочу сказать, что понимаю. Страдать из-за того, что ты не можешь контролировать, из-за того, что ты узнал от других.

Он смотрит на меня. Его взгляд проницателен.

— Я говорю о твоей аэрофобии.

Я не знаю, что сказать. Его признание и то, к чему всё идет, настолько неожиданны, что я буквально потеряла дар речи.

Коннор вытирает рот салфеткой, бросает ее на тарелку и встает. Когда он смотрит на меня, в его взгляде читается сочувствие.

— Я так пытаюсь сказать, что выход есть.

Это опасная тема. Но через мгновение любопытство берет верх над моими сомнениями.

— И какой же?

Когда я растерянно моргаю, он уточняет.

— Препятствие — это путь. То, что тебя беспокоит, — это и есть лекарство. Нельзя убежать, обойти или перепрыгнуть. Нельзя уклоняться. Уклонение — это просто гарантия того, что ты никогда не добьешься успеха. Ты должна пройти через свой страх. Само препятствие — это путь.

Мое сердце вытворяет что-то странное у меня в груди.

— Ты хочешь сказать, что я должна взять себя в руки, надеть трусики для взрослых и сесть в самолет.

— Я говорю, что единственный способ сбросить груз с плеч — это показать судьбе средний палец и послать ее к черту. Я знаю, что ты способна на это.

Показать судьбе средний палец.

Я долго изучаю его лицо в напряженной тишине, прежде чем снова заговорить.

— Значит, это помогло тебе справиться с боязнью высоты?

Коннор медленно отходит от стола. Смотрит на кровать, а затем быстро отводит взгляд, почти виновато, как будто поймал себя на чем-то плохом. Взволнованный, он начинает расхаживать взад-вперед по комнате.

Я не могу не думать о льве, расхаживающем по своей клетке.

— Мой отец — владелец ранчо в Техасе, который разводил лонгхорнов22 и продолжает это делать, — сказал, что ни один из его сыновей не станет мягкотелым нытиком, поэтому он фактически заставил меня пойти в морскую пехоту. И, черт возьми, хорошо, что он это сделал, потому что к семнадцати годам я уже ехал на экспрессе в исправительную систему