Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год - Людмила Вовченко

Маргарита едва заметно усмехнулась.

— Пусть расплачется. Потом работать будет лучше.

Она прошла через двор. Щенки уже носились по траве — бодрые, упругие, с тёплыми боками и мокрыми носами. Их мать лежала в тени, но одним глазом следила за всем вокруг, как сторожевая башня. Маргарита наклонилась, почесала её за ухом.

— Ты молодец, — сказала она негромко. — Но второй помёт — не раньше, чем я скажу. Не смотри на меня так, я знаю, что ты всё равно не понимаешь человеческих слов.

Собака зевнула, показала зубы и снова улеглась — без обиды, но с явным достоинством.

В детской Аделаида уже проснулась. Она не плакала — просто лежала и смотрела на мир с таким выражением, будто пыталась запомнить его сразу целиком. Маргарита взяла её на руки, понюхала тёплую макушку и почувствовала, как внутри всё собирается в привычную точку: ради этого — можно всё.

— Доброе утро, — прошептала она. — Сейчас я устрою нам будущее, а ты просто будь.

Аделаида моргнула и тихо фыркнула — как маленький котёнок.

Клер подала свежую рубашку и чистые пелёнки. Маргарита переоделась сама, без суеты. Она не любила чувствовать себя беспомощной, и в этом доме никто не пытался сделать из неё фарфоровую статуэтку. Платье выбрала простое, но из хорошей ткани: тёплый лен с тонкой шерстяной нитью, мягкий на ощупь и достаточно плотный, чтобы держать форму. Волосы убрала гладко, без кокетства — не ради строгих взглядов, а ради удобства.

Когда она спустилась в малую гостиную, мастеровые уже ждали. Трое мужчин, трое женщин и — у каждого по ребёнку, будто судьба выдавала им одну и ту же печать. Лица усталые, но глаза живые. У них не было излишней наглости — только напряжение людей, которых жизнь выжала из дома и заставила искать новый.

Плотник поднялся первым.

— Мадам… — произнёс он, явно стараясь говорить правильно. — Благодарю, что приняли.

— Я не принимаю из жалости, — спокойно сказала Маргарита. — Я принимаю потому, что мне нужны руки и головы. Если вы готовы работать — мы договоримся.

Кузнец сглотнул.

— Готовы, мадам.

— Тогда по порядку, — Маргарита села. Не в кресло для «величества», а на обычный стул. Это сразу сбило лишнюю церемонию и заставило людей расслабиться. — Дом у вас будет временно в правом крыле. Зимой — там теплее и суше. Весной начнём строить отдельные дома для мастеровых, если вы покажете, что вы надёжные.

Сапожник, худой, жилистый, с руками, в которых сразу читалась привычка к коже и нитке, осторожно спросил:

— А плата… мадам?

— Плата будет честной, — сказала Маргарита. — Но вы не будете пить её в кабаке. У нас не будет болота. Я плачу за работу, а не за беду. Раз в неделю — серебром. За качественную работу — премия. За халтуру — вылетите. Я не умею долго злиться, я умею быстро менять людей.

Жена плотника тихо перевела дух — как будто ожидала хуже.

— И ещё, — Маргарита посмотрела на женщин. — Ваши дети будут сыты. Но они не будут бегать по дому как кошки. В доме — чистота и порядок. Если ребёнок маленький, помогу выделить одну женщину из деревни в помощь, но это будет оплата из вашей доли, не из моей. Я не против детей. Я против хаоса.

Кузнец неожиданно улыбнулся — впервые.

— Мадам… вы говорите как мастер, а не как госпожа.

— Я и есть мастер, — ответила Маргарита спокойно. — Только мой материал — люди и время.

Они поговорили ещё: о том, что нужно сделать до зимы, какие работы первоочередные, где протекает крыша на дальнем сарае, как укрепить ворота и как сделать в правом крыле отдельную мастерскую, чтобы запах кожи и смолы не смешивался с детской.

Маргарита слушала, задавала вопросы, уточняла, иногда спорила. Не потому что хотела показать власть — потому что привыкла думать системно. В какой-то момент плотник достал небольшой кусок дерева, показал трещину и объяснил, почему так случилось. Она кивнула, поняв сразу. Её уважали за это без слов — за то, что она не делала вид, будто понимает, а понимала действительно.

Когда разговор закончился, мастеровые ушли с явным облегчением. Им дали не милость — им дали работу. А это для человека всегда честнее.

Маргарита поднялась, и в этот момент в дверь постучали.

Не служанка. Не деревенский. Стук был другой — уверенный, привычный к тому, что ему открывают сразу.

Клер выглянула в коридор, вернулась, и на лице у неё было то самое выражение, когда новости не плохие, но важные.

— Госпожа… к вам приехали.

— Кто? — спокойно спросила Маргарита, хотя внутри уже возникла догадка.

— Мсье… — Клер запнулась, будто не знала, как правильно сказать. — Тот самый. Из города.

Маргарита не дрогнула и не поправила прядь волос. Она просто кивнула.

— Пусть войдёт.

Он вошёл спокойно, без театральных жестов. Высокий, тёмноволосый, в дорожной одежде — не парадной, но аккуратной. На нём было что-то от военного и что-то от моряка одновременно: привычка держать плечи, взгляд, который постоянно считывал пространство, и руки, которые не знали праздной неги.

Он снял перчатки и поклонился ровно, как вчера в фойе театра.

— Мадам, — сказал он, и голос был тем же: спокойным, без липкости. — Благодарю, что приняли.

Маргарита посмотрела на него внимательно.

— Я принимаю по делу, мсье, — ответила она. — Если дело есть — говорите.

В уголках его губ мелькнула улыбка — не обидная, а уважительная.

— Это именно то, что мне в вас нравится, — произнёс он и тут же, будто исправляя себя, добавил: — Простите. Это лишнее. Дело есть.

Он представился наконец по-настоящему, не прячась за полусловами:

— Лоран де Ривальта.

— Ривальта? — переспросила Маргарита и отметила про себя: итальянская нота в фамилии, но французская твёрдость в произношении.

— Отец француз, мать из Генуи, — понял он её мысль и пояснил без пафоса. — Я служу короне на море. И иногда — на суше. Как получится.

Маргарита кивнула.

— Чем обязана, мсье де Ривальта?

Он достал из внутреннего кармана сложенную бумагу.

— Вчера… — начал он, но тут же перешёл на главное: — Я хочу оформить дар. Официально. Не словами.

Маргарита подняла бровь.

— Дар?

— Кобылица, — сказал он просто. — Та, что родилась у вас. Я хочу, чтобы она была записана на вашу дочь. Не как прихоть, не как жест, а как документ. С подписью. Чтобы потом никто не сказал, что это было «подарено на словах» и «можно забрать обратно».

Маргарита на секунду замолчала. Она ожидала чего угодно — нового приглашения, любезной беседы,