Истинная для мужа - предателя - Кристина Юрьевна Юраш

нить, как воздух стал дымом. Храм встал вокруг меня — обугленный, разрушенный, но всё ещё дышащий чем-то древним, забытым. Алтарь. Золотые ножницы на алтаре. И нити. Тысячи нитей, протянутых в невидимом пространстве. Одна — моя. Тонкая, но яркая. Другая — его. Толстая, золотистая, пульсирующая, как сердце зверя. И эти нити переплелись так туго, словно сплавились вместе.

Где-то рядом должна быть нить Леоноры. Осталось только ее найти...

Может, попробовать поискать через него?

Я протянула руку к нити Диона. Коснулась.

И внезапно — картинка. Словно вспышка в темноте.

Мальчик. Десяти лет. Его глаза полные слёз. Он не плачет. Он просто стоит. За спиной — голос отца: «Люди — ресурс». Мальчик не отвечает. Он просто повторяет слова.

Потом тот же мальчик стоит на коленях возле кровати и шепчет: “Марта, милая, не умирай!”. Молодой Джордан стоит над ним и вздыхает, словно не зная, что сказать.

“...сейчас маги набегут за твоими слезами!”, - слышу я голос мужчины. Он похож на Диона. Стоит в дверном проёме и смотрит на мальчика презрительным взглядом.

“Люди — это ресурс!”, - слышу я слова.

Потом отчаянный детский всхлип: “Мама!”.

Потом — другая сцена. Темнота. Кровать. Я лежу без движения, с полузакрытыми глазами. А над ней — силуэт. Он сидит на краю, держит мою руку. Плечи напряжены. Дыхание — тихое, прерывистое. Иногда глубокий вздох. Он не говорит. Он просто есть. В этой тишине — вся его боль. Всё его бессилие. Всё, что он не мог сказать днём.

“Как она?”, - слышу я его голос.

Джордан стоит в дверях и грустно качает головой.

“Можешь идти!”, - слышу я даже не приказ. Скорее, просьбу.

Дверь закрывается. Дион встаёт и проворачивает ключ в замке.

А потом я увидела разбитую вазу. Осколок, который его рука поднимает с пола. И сжимает его так, что кровь начинает течь по руке прямо на пол.

И в эту же секунду я вижу, как Дион закрывает глаза. Его напряжённая окровавленная рука трясётся. Он сжимает ещё сильнее, пока на лице не появляется мука. Он бросает осколок и смотрит на свою ладонь, раны на которой затягиваются.

Вот откуда кровь на манжете. Это всё-таки была кровь…

Каждая капля — как слеза, которую он не позволил себе пролить при свете дня.

И вдруг я поняла: он не хотел моей смерти. Он хотел, чтобы я перестала страдать.

А я… я ненавидела его за то, что он не сказал этого вслух.

Но теперь… теперь я видела правду.

И от этого стало больнее, чем от всех его слов.

Я смотрела его жизнь. И чувствовала, как внутри что-то разрывается от боли. Каждый раз, когда он сжимал осколок, я чувствовала, словно он сжимает моё сердце.

Я не знала. Я… я слишком была зла, слишком обижена, чтобы не заметить, как он страдал. И сейчас я вижу всё.

— Прости, - прошептала я, убирая руку с его нити. — Я… я… не знала… Вернее, я не хотела знать…

Я называла его чудовищем. А он… он терзал себя каждую ночь.

Слёзы накатились сами. Не от жалости. От боли. От того, что я не поверила. Что предпочла помнить его улыбку Леоноре, а не его дрожащие пальцы на моей руке.

Мои пальцы погладили его нить, а я направилась к алтарю. Ножницы легли мне в руку.

Я взяла одну нить, которая была рядом с нитью мужа. Джордан. Это он. Я узнала его картинки… Так, а это кто? Это кто-то из слуг.

Я перебирала нити, выискивая нужную.

Кажется, вот она! Да! Это нить Леоноры!

Нить Леоноры была яркой — слишком яркой. Блестящей, как фальшивый жемчуг. Я потянула за неё.

И увидела.

Её детство — в зеркалах, в нарядах, в бесконечных уроках этикета. Её отец — с холодным взглядом, с презрением в голосе: «Ты должна быть идеальной. Иначе — никто не захочет тебя». Её первая помолвка — с виконтом Лексвордом. “Папа! Почему?!”, - слышала я ужас в голосе Леоноры. “Мы разрываем помолвку! Я нашел тебе более выгодную партию!”.

Его тело — в реке. Её слёзы — в подушку. Её страх — каждую ночь. Её отчаяние — когда Дион выбрал меня, а не её. Не из-за любви. А из-за долга. А потом — из-за Истинности.

Она не хотела меня убивать. Она хотела заменить меня. Потому что для неё быть отвергнутой — значит перестать существовать. Ее всю жизнь отвергали. И теперь она ненавидит меня за это.

Я посмотрела дальше. Кажется... Кажется, это она. Да! Я нашла нить её отца. Грубую. Жёсткую. Полную зависти, расчёта, жажды власти. Он не любил дочь. Он любил то, что она могла дать. Мне даже смотреть было тошно, поэтому я держала ее двумя пальцами, как дохлую крысу.

Нет. Я не стану богиней, которая перекраивает судьбы по прихоти тиранов.

Я подняла ножницы.

Они были тёплыми. Живыми. Будто ждали этого момента.

Я поднесла их к нити отца Леоноры. Та дёрнулась. Попыталась уйти. Но я не дрогнула. Я никогда никого не лишала жизни. Но сейчас я была полна решимости. И все же в последний момент я зажмурилась.

Щёлк.

Тонкий звук. Почти неслышный. Но в храме всё замерло. Даже ветер перестал шевелить пепел.

Нить чужой жизни оборвалась в моих руках.

Глава 80. Дракон

Я ворвался в холл, как буря. С огнём в жилах и льдом в груди.

— Где она?! — вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать. Голос прозвучал не по-человечески: низкий, хриплый, как драконий рык.

Джордан поднимался по лестнице, сжимая в руках пустой поднос. Дворецкий остановился. Замер. Его плечи опустились, будто он уже знал, что я приду. Что я взорвусь. Что я разнесу этот дом на щепки, если не найду ее рядом.

— Она уехала, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — К Ворринфельдам.

— Ты отпустил её? — Я шагнул ближе. Чешуя уже ползла по шее, горячая, как раскалённое железо. — Ты знал, что я запретил! Знал, что она слаба! Что каждый ей тяжело дается этот дар! Что она может умереть!

— Да, — ответил он спокойно. Слишком спокойно. — Но если бы я не отпустил… ей стало бы хуже. Не телом. Душой. Вы же знаете, господин… Совесть — самое жестокое оружие. Особенно у таких, как она. Она себе не простит, если по