Давай знакомиться, благоверный… - Эллина Наумова

уничтожить. Но остальные хоть переориентируются – «ненависть не к грешнику, а к греху». Или используются – страж порядка, нетерпимый к вору и убийце, бухгалтер, скупой до умопомрачения. И только зависть неприменима в обществе. Разве что доносительство обеспечивает. Но оно всегда чревато клеветой. В царском «Доносчику – первый кнут» есть что-то справедливое. Только за кнутом всегда следует пряник. Это был готовый, набитыми в жизни шишками подкрепленный вывод умной, обеспеченной, здоровой и любимой девочки Анджелы. Более Ирина ее не занимала и не трогала, равно как и деньги, ухищрения собственников с ремонтами и обстановками, их капризы и мании.

Литиванова подняла голову, оглядела мощное желтое строение и вдруг улыбнулась ему как родному:

– Не торопитесь с выводами, госпожа риелтор. В здешней округе в таких домах после войны жили сталинский генералитет и оружейные конструкторы. А как тут престарелый артист оказался? Неужели еще родительская квартира? Идемте, мне любопытно. Дверь времен приоткрылась. Тянет сквознячком московской истории.

Неожиданный энтузиазм арендаторши озадачил женщину в розовом пуховике гораздо больше, чем ее скепсис. Она, похоже, не жаловала не только старые фильмы, но и здания того же возраста. Даже брови приподняла, словно не сама выбирала объект. Но справилась с растерянностью и упрямо двинулась к подъезду. Анджела усмехнулась ей в спину. По правде жизни надо было разворачиваться и идти назад, к машине. Звонить папе или дедушке, врать, будто приятельнице нужна квартира, и спрашивать, какое агентство они рекомендовали бы. По правде ситуации не мешало обогнать Ирину, без звука перевести в разряд ведомых. Но лень было. Со вчерашнего дня нора предназначалась не для отдыха в непривычном интерьере, а скорее для укрытия, из которого можно в любую минуту выскочить наперерез блудливому Мишеньке. И Анджела пошла следом.

Георгия Петровича она не узнала. Кого играл, где, когда? Его чистая ветхость и хрупкость не могли скрыть былой красоты лица и заглушить хорошо поставленный голос. Наверное, он был типичным молодым артистом середины двадцатого века. Не исключено, что блистал немалым даром, набирал популярность, но на каком-то киноповороте его обогнали то ли более трезвые, то ли востребованные по народности облика, то ли удачливые в человеческих связях. Она по Ивану помнила – художники образа всегда в роли. У них, настоящих, суть прикрыта не двумя-тремя, а сотней оболочек, которые легко шелушатся без вреда для здоровья. Наоборот, с пользой. Организм разрушает не их потеря, а как раз монолитное естество, когда в нем переизбыток тщеславия. Судя по ясному взору, у Георгия Петровича этой самоубийственной штуки в крови было в меру.

Он начал не с экскурсии. Пригласил в гостиную, усадил, спросил, как зовут. Ирина оказалась рядом с увешанной фотографиями в одинаковых простых деревянных рамках стеной. Анджела видела их сбоку, не очень хорошо, но парочку – зрелый Георгий Петрович с Иннокентием Смоктуновским, юный Георгий Петрович с Аллой Тарасовой – разглядела. Внимание риелторши, однако, привлек другой снимок.

– Ой, это вы на трибуне в Госдуме?

– Да, отработал депутатом целый созыв. – Кажется, артист был немного уязвлен выбором, но привычно это скрывал. – Верил, знаете ли, что спасу отечественную культуру.

– А зачем вообще творческим людям в политику идти? Еще бывших спортсменов там много. – Она явно не удовлетворилась фразой о спасении и хотела услышать нечто более конкретное. – Они ведь не профессионалы.

Если бы артист дал ей в челюсть, Литиванова возмутилась бы не сильно. Но он предпочел ответить устно:

– Видите ли, их, нас забывают, как только сходим с пьедесталов, подмостков, экранов. Публике и зрителям нужны свежие ощущения. А ведь люди трудились на страну. Чемпионы обеспечивали ее престиж. Артисты воспитывали народ. Миллионы людей смотрели фильм и учились добру, в частности, любви к родине.

– И социализму, – перебила Ирина, но без упрека. Трудно было понять, зачем она это добавила.

– Играя сначала Ромео, позже короля Лира, я, несомненно, вносил свой посильный вклад в укрепление системы, – рассмеялся Георгий Петрович. И вдруг заговорил неприятно поскрипывающим голосом: – А фильмы были нормальными, голливудского качества, знаете ли. Там тоже агитки снимали, снимают и будут снимать. Только пропагандируют другой строй. Они учат быть хорошим, правильным американцем. Мы учили быть хорошим, правильным советским человеком. Какой пример для подражания молодым российским гражданам сейчас можно дать? И еще. Вы что-то против шведского социализма имеете? Против социального обеспечения в Германии? Вряд ли. Но мы отвлеклись от основного вопроса. Тот, кто трудился для страны, имеет право на ее благодарность. Повторюсь, зритель неблагодарен. Он забывчив. Он полагает, что его развлекали за зарплату, и не догадывается, что формировали как личность. Заслуги помнит страна, то есть государство, то есть власть. Поэтому не осуждайте артистов и спортсменов, которые «лезут в политику». Их туда приглашают. За ними – народ. Стоит ему напомнить о заслугах человека, и он вспоминает и его, и себя в связи с ним. Но мы, кажется, наскучили Анджеле, Ирина.

– Нет-нет. – Литиванова не протестовала, а демонстрировала смиренную готовность быть вежливой в любых обстоятельствах. – Я не думала, что будет затронута столь масштабная тема. Но слушала с интересом. Спасибо, Георгий Петрович, за образ артиста, который себя не только любит, но и уважает.

«В общем, лишь бы вам было комфортно в вашей старости», – закончила она мысленно.

– Давайте смотреть помещения. – В голос лицедея вернулась звучность – комплимент был принят.

Наконец-то Анджеле показали то, ради чего она затевала хлопоты с чужой квартирой. Хотелось немного пожить в такой обстановке, какой сама никогда не создаст. Ощутить пространство, которое изменила бы под нужды родных, если бы оно было собственным. Огромная комната, две большие и две небольшие. Непривычная кухня, соединенная дверью то ли с просторной кладовой, то ли с тесной комнатой прислуги. Раскидистый холл и узкие коридоры. Гарнитуры из карельской березы и, похоже, красного дерева, обитые выцветшим крепким шелком. Все это старье уверенно тянуло на антиквариат, но даже реставрации не предполагало, настолько бережно с ним обращались не меньше шестидесяти лет. Однако высокие потолки запылились почти до черноты. С необъятных стен клочьями свисали грязные обои. Истертый паркет в елочку грозил с хрустом сломаться под ногами, а деревянные окна – вывалиться на улицу.

– Ну как? – спросил Георгий Петрович, когда они вернулись в зал.

– Превосходно, – честно ответила Анджела. – Но диккенсовщины – чересчур. Вы не пробовали хотя бы косметику сделать?

– Зачем? Я поддерживаю в жилом состоянии дачу. А ценители запустения находятся,