О мече и серебре - Дженьюари Белл

Она такая холодная, кончик ее носа ледяной там, где касается ткани моей рубашки.

Глаза Лары расширяются, а Кейдия просто игнорирует все, ухаживая за своей белой лошадью, словно плачущая Кири — не повод для беспокойства.

— Разведи огонь, Морроу, — приказываю я. — Кейдия, вылечи ее лошадь.

Кейдия бросает на меня недовольный хмурый взгляд.

— Пожалуйста, — добавляю я.

Что касается Кири, я снова поднимаю ее, потому что, Хеска, помоги мне, я, кажется, не могу удержаться от того, чтобы не прикасаться к ней. Не ради того утешения, которое это дает ей, а ради того утешения, которое это дает мне.

Уверенности, что она реальна.

В полу рядом с каменным очагом есть маленькая дверца, и я открываю ее ногой, унося Кири вниз, в холодную темноту под домом.

Тьма никогда меня не беспокоила, и я достаточно хорошо знаю Кири, чтобы знать: сейчас она не хочет быть рядом с остальными.

Дверь захлопывается за нами, и единственный шум — это лошади и тихий разговор наверху, приглушенный уже полноценными рыданиями Кири.

— Мне жаль, Меч, мне так жаль. — Она качает головой, ее руки крепко обхватывают мою шею, словно она боится того, что случится, если она отпустит.

Я не хочу, чтобы она отпускала.

Она моргает, глядя на меня снизу вверх, глаза опухшие и красные, как ее обмороженный нос, и ясно, что в темноте она видит не так хорошо, как я.

Я пересаживаю ее, усаживая нас на то, что несомненно является грязным полом подвала, мне все равно, потребность утешить ее преобладает надо всем, всегда.

— Почему, Кири? Почему тебе жаль?

— По-по-потому что кто-то умрет. Кто-то, кто мне теперь небезразличен, даже этот дурак Морроу, он мне тоже нравится, я не хочу, чтобы он умирал.

Мои плечи напрягаются. Я не хочу, чтобы ей нравился Морроу.

— Я не дурак, — кричит он сверху.

— Заткнись, — говорит Лара, и грязь сыплется сквозь щели между половицами, когда они ходят наверху.

К счастью, Кейдия начинает петь, песню, которую я считал забытой временем.

Это заставляет меня крепче сжать Кири в объятиях.

Я не хочу потерять ее.

Я не могу.

— Почему я должна была выпить это? — Она проводит рукой по лицу, стирая следы слез.

— Кири из Солы, — мягко говорю я, желая, чтобы мои слова были предназначены только ей, а не тем, кто может слушать наверху, и богам, и людям.

Она смотрит на меня снизу вверх, ее глаза огромные и лучистые, красные веки только делают их еще более неземными, зелеными.

Мое дыхание замирает, и я заставляю себя дышать сквозь внезапное желание, нахлынувшее на меня.

— Кири, — наконец удается мне продолжить. — Подумай. Могла ли ты удержаться от этого?

— Разве я не должна была? Если никто другой не был настолько глуп, чтобы сделать это, кроме меня?

— Ты задумывалась, Кири, — моя Кири, — о том, что ты сделала это, потому что должна была? Что ты была той, кому этот напиток был предназначен?

Я опасно приближаюсь к тому, чтобы раскрыть слишком много. Правда прямо здесь, маячит перед ней, и все, что ей нужно сделать — протянуть руку и схватить ее.

Но если я и усвоил что-то о смертных за все свои годы, так это то, что они так часто слепы к тому, что у них прямо перед глазами — они не хотят этого видеть, не хотят нарушать свои хрупкие представления о том, какое место они занимают в этой жизни.

И в следующей.

— Почему я должна была быть предназначена для этого? Я ничего особенного. Просто одна из многих кровавых сирот Солы.

— Ты, к лучшему или к худшему, — медленно говорю я, отчаянно пытаясь помочь ей увидеть, зная, что не могу сказать прямо, — единственная, кто достаточно особенный, чтобы выпить из той чаши. Серебряный Язык, первый, благословленный такой силой за целую эпоху или больше. Ты — дистилляция магии и хаоса, воплощение всего, что Сола считает драгоценным.

— На хуй Солу, — говорит она, и я понимаю, что упустил свой шанс помочь ей понять.

Это убьет меня. Это медленно разрывает остатки моей души на части все дальше и дальше, и впервые на памяти я хочу чего-то другого, кроме возвращения моего прежнего «я».

Я хочу Кири.

Я хочу ее улыбки, ее ужасные шутки, ее озорные взгляды, и я хочу заслужить жар и желание, которыми она одарила меня в той маленькой, забытой богами деревне в предгорьях Хиирек.

К лучшему или к худшему, на свою погибель и на ее, я отдал бы остаток своего времени в Хеске, чтобы иметь Кири рядом навсегда.

— Вот почему ты должна была выпить из Чаши, — говорю я ей, качая головой, потому что ложь дается мне нелегко. Не сейчас, не с Кири у меня на коленях, уставшей, замерзшей и такой печальной, что у меня болит сердце. — Ты.

Я почти говорю ей тогда правду, которая уничтожит нас обоих так жестоко, что изменит ход истории.

Она должна была выпить из Чаши, потому что Кири, с ее хаотичным солнечным теплом, — единственная, кого я мог полюбить.

— С кобылой все будет в порядке, Кири, — кричит Кейдия. — Поднимайтесь сюда, вы двое.

— Мы развели огонь, — гремит Морроу. — Есть еда.

Я смотрю мимо пламенноволосой красавицы в своих руках на бочки вокруг нас.

— Морроу, завтра у тебя будет болеть голова, — кричу я в ответ.

— Что? Я не думаю, что тебе стоит ему угрожать, — устало говорит Кири, без особого огня.

— Я и не угрожаю. — Я не могу сдержать смешок. — Эти бочки? — Я стучу по одной, и точно, она не пуста. — Они чем-то полны. Судя по тому, где мы, на окраинах Часта, я предполагаю, это ром или виски. Скорее всего, это схрон контрабандиста.

Ее красивые губы складываются в круглое «О», и я едва сдерживаюсь, чтобы не прижать ее к себе.

— Тогда нам стоит отпраздновать, что мы живы, пока я еще могу, — говорит она, и хотя ее губы улыбаются, словно это шутка, улыбка не достигает глаз.

Хуже всего то, что я не могу с этим не согласиться.

Глава 29

КИРИ

Морроу снова поет. Кейдия тоже, а Лара танцует вокруг, хлопая в ладоши, пока в очаге потрескивает огонь. Морроу хватает ее за запястья, продолжая петь, и она заливисто смеется, когда он кружит ее.

Если не считать случайного подергивания ушей, лошади и Грибок демонстративно игнорируют нас, так же как мы демонстративно игнорируем тот факт, что мы живем с ними в одной комнате, пока худшая часть шторма не пройдет. Что