Привет, я влип! - Маргарита Дюжева

всегда уважал это блюдо, хотя вонь после приготовления стояла такая, что хоть кастрюли выбрасывай. Когда я приходила в школу после таких пиршеств, от меня разило то ли тухлятиной, то ли навозом, то ли еще черт знает чем. И я сидела за партой вся такая вонючая, и краснела, потому что одноклассники шептались за моей спиной и хихикали.

Плохие воспоминания из детства обожгли. Они смотрели на меня из каждого угла, кровожадно скалясь и облизывая желтые зубы.

Услышав наши шаги, из кухни вышла мама в замызганном трикотажном халате, серым хвостом на макушке и некрасивой морковной помадой.

От нее пахло дешевыми духами и тем самым рубцом — смесь ядерная и тошнотворная. У меня тут же запершило в горле и защипало глаза.

Мать была жалкой! И нелепой! И ни черта не делала для того, чтобы изменить ситуацию. А ведь она когда-то была красавицей — высокая, осанистая с ладной фигурой и мягкими чертами лица. Если бы она сразу ушла от отчима, то наверняка бы нашла кого-то другого. Того, кто бы ее любил, берег, ухаживал. Но она не ушла. Цеплялась за него, как будто это было истинное сокровище, а не говно на ляшке, в рот заглядывала, нахваливала на публике. Для нее было важнее, что скажут посторонние люди, чем свое счастье. Важнее было быть хоть с кем-то, чем сохранить саму себя.

И что в итоге? Молодость прошла, все шансы упущены, а посторонним глубоко фиолетово, что у нее и как.

— О, Васенька приехала, — улыбнулась она, как будто ничего странно не произошло, и полезла ко мне обниматься.

От ее прикосновений я одеревенела.

Они не вызвали ни сожалений, на радости, только жалость и что-то на подобии отвращения.

— Здравствуй мам, — голос мой хрипел и надламывался, — как дела?

— Замечательно. Дочка приехала, теперь все наладится.

Ни черта не наладится, мам. Ни черта…

— Мойте руки, идемте ужинать.

— Ей не положен ужин! — припечатал отчим.

— Но…

— В моем доме я решаю, кто ужинает, а кто нет!

— Это дом моего родного отца, — неожиданно для самой себя сказала я, за что получила еще одну оплеуху.

— Петя! — воскликнула мать, но тут же заткнулась, стоило ему только зыркнуть своими поросячьими глазками в ее сторону.

— Иди к себе и не выходи, пока не разрешу!

Молча, приложив руку к пылающей щеке, я ушла.

За два года моего отсутствия дом превратился в свинарник. На полу пыль и следы от грязной обуви, стекла мутные, обои пожелтели. В одном месте промочило крышу — там все вспучилось и покрылось плесенью.

Зато в гостиной стоял огромный недешевый телевизор — отчим любил смотреть футбол на большом экране, а в комнате у брата, мимо которой я прошла, пока добиралась до своей, стоял системный блок, сияющий разноцветными огнями и дорогие колонки.

Мальчики на своих хотелках не экономили, а на все остальное им было плевать.

В моей комнате все было еще хуже. На стульях — какие-то пакеты. На кровати — завал старого шмотья. Вишенка на торте — вонючие носки, лежащие на подоконнике. Кто их оставил — не знаю, а внюхиваться не было ни малейшего желания

Я спихнула все на пол, уселась на край кровати и зарылась ладонями в волосы. Так сильно давило в груди, так жгло, что не вдохнуть.

Я не хотела здесь быть. Не могла! Мне физически было больно от этой удручающей атмосферы запустения и безнадеги. Надо бежать. Но как? Отчим ясно дал понять, что если ослушаюсь — отыграется на матери.

Замкнутый круг и никакого просвета.

Чуть позже она проскользнула ко мне в комнату серой тенью и села рядом.

Я не знала о чем с ней говорить. Мы давно были посторонними людьми, с тех пор как она раз за разом делала выбор не в пользу ребенка, а в пользу мужских причиндалов. И вряд ли за эти годы что-то изменилось.

— Зря ты Пете про дом напомнила. Мужчины не любят таких слов. Это ущемляет их самолюбие.

Так и есть. Все по-прежнему.

— Мое самолюбие тебя не волнует?

— Ты женщина. Твоя участь терпеть.

— Это сказал? Отчим?

— Это житейская мудрость, — со снисходительной улыбкой ответила она, — с возрастом ты поймёшь…

— Не пойму мам. И не собираюсь понимать. Я лучше одна буду, чем вот так.

— Это ты сейчас так говоришь, а потом осознаешь, что одной жить — курам на смех. Женщина всегда при мужчине должна быть, иначе это пустышка, а не женщина. Он хозяин…

Бесполезно. Все бесполезно. Ее уже не спасти. И что хуже всего, она не хочет, чтобы ее спасали. Она привыкла, смирилась и уже не помнит другой жизни.

— Надеюсь, ты не додумалась отписать ему дом?

Судя по тому, как покраснели бледные щеки, еще как додумалась. Я ни на что не собиралась здесь претендовать и тем более воевать за свою долю с родственниками, но мне было спокойнее знать, что дом принадлежит матери, а не отчиму.

— Где мой ноутбук мам? — спросила я.

— У Сереженьки. Сказал, что ему надо что-то там посмотреть.

— Ты хотела сказать, украсть мои идеи и проекты? Потому что сам никогда до таких не додумается?

— Нет-нет. Ты что! Он просто посмотрит, — проблеяла она, сама не понимая, насколько нелепо звучали ее оправдания.

Я уверена, что сейчас брат сидел в своей комнате и с пеной у рта все перекачивал к себе на комп, исходя на навоз от зависти. Его всегда бесило, что мне доставались такие заказы, которые он никогда не получит. С его точки зрения, это было верхом несправедливости, ведь он самэц, а я девка тупая, и права не имею ни на хорошие заказы, ни на связи, ни на признание. При этом никогда не стеснялся жрать за счет этой тупой девки.

Ой все. Тошнит от одной мысли об этом.

— Ты это, Васюш… — мать подсела ближе, взяла меня за руку и доверительно прошептала, — не расстраивай Петрушу. Скажи ему эти несчастные пароли или чего он там у тебя просит. Ну чего тебе атмосферу в доме портить? Все равно же все вместе, семья…

Я высвободила руку и мёртвым тоном сказала:

— Я ничего не собираюсь сообщать твоему мужу. Пусть хоть до смерти забьет и голодом заморит.

— Ты чего, — испугалась она и замахала руками, — глупости не говори. Он такого не сделает.

— Он ударил меня, мам. Снова.

— Тяжелый день…

— На твоих глазах.

— Вась, ну ты же знаешь, у него характер такой взрывной…

— И ты ничего не сделала.

У нее забегал взгляд:

— На самом деле