Прошлые жизни Евы - Инесса Мизер

эмоции, с кем или с чем они связаны... Держи их... Представь, они находятся у тебя в руках, светлые, теплые воспоминания, любовь, дружба, прощение, смирение. Не пытайся построить стену. Просто возьми в руки то, что твоё. То, что никто не может у тебя отнять.

Михаил опустил руки и отошёл. — не резко, не в сторону, будто боялся, что любое лишнее движение сейчас порвёт ту тонкую нить, которая только-только связала их с Евой через этот свет.

Перед её внутренним взором сами собой всплыли картинки — не яркие, не вычурные, самые обычные, от которых почему-то становилось тепло. Вот она маленькая, сидит на подоконнике в бабушкиной квартире, за окном идёт дождь, а в комнате пахнет корицей и яблоками, которые бабушка печёт в духовке. Вот она с подругой в студенческие годы, они смеются так, что слёзы текут по щекам, и им всё равно, кто на них смотрит. Вот тот вечер, когда она впервые взяла на руки котёнка, которого подобрала на улице, — и он дрожал, а она шептала ему: «Всё хорошо, ты дома». Она словно собрала эти воспоминания в ладони — как собирают в горсть тёплые камешки, нагретые солнцем. И когда она представила, что держит их, серебряный свет мягко заструился по её рукам. Он стал похож на тёплый плед, который просто ложится на плечи, защищая, но не сковывая. Михаил видел, как меняется её лицо. Напряжение сходило с него, как сходит пар с остывающего чайника. Он не вмешивался. Он просто стоял рядом и тихо, ровно говорил... Простые, земные слова, которые помогали ей не потерять связь с реальностью:

— Ты помнишь запах корицы? Ты чувствуешь, как котёнок дрожит в руках? Это твоё. Никто не может забрать у тебя то, как ты тогда себя чувствовала. Это и есть твоя защита. Не магия. Не сила. А то, что делает тебя тобой.

Ева кивнула. Её губы чуть дрогнули в улыбке — той самой, тихой, домашней, от которой даже в самой тёмной комнате будто становится светлее.

— Как ты себя ощущаешь?

— Необычно. Но это прекрасно.

— Сейчас попрактикуешься. Я открою зеркало и призову какую-то незначительную сущность, пока она идет по коридору, ты направишь на неё руки и попробуешь прогнать. Только помни... Из зеркала её выпускать нельзя. Всё поняла?

Ева мотнула головой. Она глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь. Ладони сразу стали горячими и чуть влажными, но она всё равно вытянула руки вперёд — пальцы сами чуть согнулись, будто нащупывали невидимую преграду. Михаил откинул ткань и прошептал...

— Господом Богом заклинаю тебя, покажись. Открой свою сущность. Именем Света, именем Жизни, именем того, что держит границы миров.

Зеркало дрогнуло по краям, словно поверхность тёмной воды, которую потревожили камешком. Из глубины, по длинному коридору за стеклом, неспешно потянулась тень. Она, то расплывалась, то снова обретала смутные очертания — будто кто-то накинул на фигуру рваную ткань и теперь медленно шёл, волоча её по полу. В ответ из зеркала донёсся тихий, многослойный шёпот — словно сразу несколько людей пытались заговорить одним ртом. Слова не складывались в понятные фразы, но смысл пробивался сквозь эту кашу звуков: "Вы меня звали... Я пришёл".

Михаил настороженно всматривался в отражение.

— Ева, ты готова?

Ева выставила руки и свет из ладоней, вырвался неожиданно не мягким сиянием, как она себе представляла, а резкими, дрожащими всполохами, будто кто-то быстро щёлкал выключателем. Комната, то заливалась желтоватым светом, то снова проваливалась в полумрак, и от этих скачков тени на стенах дёргались, словно живые. Тень в зеркале замедлилась. Она будто прислушивалась к этому свету, склоняла голову то в одну, то в другую сторону. Шёпот стал тише, распался на отдельные, царапающие звуки — словно кто-то водил ногтями по стеклу с той стороны.

— Держи его, — негромко, но жёстко сказал Михаил, не сводя глаз с отражения.

Эсмиральда, стоявшая в проёме двери, неожиданно вышла со словами.

— Я за попкорном.

«Вы меня звали… Я пришёл…» — снова прошелестело из глубины, и на этот раз голос прозвучал ближе, отчётливее. В нём не было угрозы — только холодная, безразличная уверенность. Ева представила, что её свет — это стена, плотная и высокая, без единой щели. И что за этой стеной — её комната, её дом, её жизнь. А там, за зеркалом, — чужое, холодное, ненужное. Отражение на поверхности зеркала стало ярче и чётче. Вместо расплывчатого силуэта проступила высокая фигура. Она выпрямилась — так резко, что по зеркальной глади прошла волна, будто от брошенного камня. Это был темный ангел. Крыльев не было видно, но по тому, как тянуло холодом от его спины, казалось, что там всё ещё колышутся огромные, тёмные перья, только теперь они обугленные, поломанные, с рваными краями. Лицо… Его нельзя было назвать ни красивым, ни уродливым. Оно было слишком правильным, слишком отстранённым — как маска, вырезанная из холодного камня. Глаза же были живыми, и от этого становилось страшнее всего: в них плескалась древняя усталость и такая глубокая, бездонная печаль, что у Евы защемило сердце, а рука невольно дрогнула. Михаил резко вскинул голову, будто только сейчас понял, насколько всё вышло из-под контроля. Это не простая сущность, с которой Ева могла бы справиться самостоятельно, это был он...

Падший не смотрел на Михаила. Он смотрел только на Еву.

— Ты думала, прогонишь какую-то мелкую сошку, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, лишь констатация факта. — Но границы тонки. Ты потянула за ниточку — и распутала узел.

Он сделал шаг вперёд. Стекло под его ладонью не треснуло. Оно стало жидким, как ртуть, и его рука прошла сквозь него — не разрывая поверхность, а словно растворяя её на секунду. Кончики его пальцев коснулись воздуха по эту сторону зеркала. От этого места по комнате пополз иней: на оконных стёклах мгновенно проступили морозные узоры, лампочка мигнула и зажужжала, а свет из ладоней Евы задрожал, пошёл рябью. Ева направила на него руки. А потом случилось то, от чего у Евы внутри всё оборвалось: падший перехватил её свет и скатал из него чёрный, тяжёлый колобок — словно взял чистое, тёплое и разом выдавил из него всю жизнь, оставив только вязкую, густую тьму.

— Асбил! — Михаил узнал его.