Места хватит всем - Чернокнижница

окружающие события, тем спокойнее он оставался. Видимо, инстинкт самосохранения выработался очень сильный, рассудок просто не допускал до осознания творящийся вокруг кошмар, заставляя воспринимать все как должное и почти отстраненно. Однако даром такая психическая выносливость не проходила: едва ситуация теряла свою критичность, Снейп ударялся в неконтролируемую рефлексию и, как говорил Дамблдор, «заворачивался в себе». В такие периоды зельевар натурально психовал и зверствовал на уроках особенно сильно. Помогало только отмокание в ванне и серьезная доза успокоительного.

Денек выдался неслабый. Утро в объятиях Гермионы — туши свет, бросай навозную бомбу, легиллиментная кома, транстыквация, и, наконец, смерть Минервы. Словно судьба в очередной раз решила проверить Снейпа на прочность, швыряя то в лед, то в пламень. Единственное, чем можно было защититься от этих экспериментов — не пускать в сознание события сегодняшнего дня. Как-нибудь потом, когда отболит. Когда станет неактуально, и «заворачиваться в себе» будет незачем.

От воды шел плотный пар. Северус пристроил голову поудобнее на бортике ванны: не дай Мерлин, опять заклинит шею, разминать спазмированные мышцы и суставы — удовольствие еще то. Школа лишилась преподавателя Трансфигурации, Истории Магии и Чар. Надо как-то заполнять пробел, но кем? Вектор — дама совершенно не творческая, Трансфигурацию и Чары она преподавать не сможет. Самому Снейпу хватало Зелий и ЗОТИ, благо хоть Гербологию Лонгботтом взял на себя. О том, чтобы нанимать кого-то со стороны, не стоило и думать. Тот, кто не сварился в этой общей каше под названием «послевоенный Хогвартс», распрощается с разумом в считанные дни и займет место в Мунго по соседству с Локхартом.

Мысль уже почти оформилась, вот уже совсем почти… когда дверь ванной бесшумно отворилась.

Гермиона стояла на пороге со свечой в руке, похожая на привидение в своей длинной белой ночнушке. Не вымолвив ни слова, девушка пристроила свечу на край раковины и шагнула к Снейпу в ванну, не снимая сорочки. Северус почувствовал, как она вся сжалась — еще бы, вода-то горяченная…

— Что не спишь?

— Не спится… — выдохнула Гермиона и медленно отклонилась назад, опираясь спиной о грудь Снейпа. — Смерть пришла в замок. Я так надеялась, что после войны ее не станет… а она никуда не делась. Думаю: неужели мы живем только чтобы умереть?

— Нет… — Северус осторожно отвел в сторону ее распущенные волосы, легонько коснулся губами плеча. — Смерть — это часть жизни. А смысл жизни в том, что она, слава Мерлину, когда-нибудь заканчивается.

Гермиона откинула голову назад, прося еще ласки.

— Я люблю вас, сэр. Вы, конечно, сами все узнали, и я никогда не сказала бы… слово материально, в слове заключена такая сила, которая ни одному волшебнику и не снилась. Никогда бы не сказала, а тут подумала — ведь мы тоже умрем когда-нибудь, и вы, и я… И я так и не скажу, а вы так и не услышите от меня… Я люблю вас. Видите, какая я стала смелая… Только не умирайте подольше, пожалуйста.

И почему она не легиллимент, подумал Снейп, неторопливо целуя Гермиону в шею. Насколько все было бы проще. Сказать действительно нелегко, да и не всему сказанному можно верить. Если бы можно было показать…

Да, показывать пришлось бы немного. Тот злополучный нетыквенный ужин, когда Северус увидел ее глаза. И тот случайный поцелуй, который таковым не должен был быть. И это порывистое нечаянное объятие, ознаменованное мыслями о котенке и полотенце. И еще ворох эпизодов, клочочков, вспышек, объединенных одним: слабым синеватым свечением по краям картинки. Опытные легиллименты, когда видят такое свечение, улыбаются смущенно и извиняючись: оно говорит о любви.

А ты трус, Принц. Ведь ты не признаваться в любви боишься, хотя и не делал этого никогда прежде. Ты боишься ее неверия. Удивительная девушка… Она легко поверила в то, что может быть для тебя сексуально привлекательной, приняла это и даже, вон, пользуется к своему и твоему удовольствию. Но Гермиона не представляет, что ты можешь любить ее. Она в это просто не верит. Считает, что такого не бывает, потому что не бывает никогда. Да ты и сам-то с трудом в это веришь.

Ну давай, расскажи ей, Принц. Не можешь словами — расскажи поцелуем, прикосновением расскажи, вздохом, стоном, криком, да хоть на языке жестов! Пиктограммой напиши на стене, пусть разгадывает! Татуировку на предплечье сделай — правое занято, но левое-то свободно! Расскажи ей, Принц!

Ее сердечко отчаянно трепыхалось под его ладонью — все-таки горячая для нее вода, слишком горячая. Северус потянул вниз бретельку мокрой и отяжелевшей ночнушки, провел пальцами по нежной, распаренной коже плеча. Гермиона передвинулась, укладываясь затылком в сгиб его локтя, и теперь Северус видел ее лицо, разрумянившееся от пара, прикрытые глаза и приоткрытые губы. Сползшая до талии сорочка обнажила юную грудь, которая так восхитила Северуса прошлой ночью. Вода колыхалась на уровне сосков, лаская их нежнее, чем губы самого трепетного мужчины.

…А ты когда-нибудь занимался любовью, Принц? Не трахался, не выебывал, не проводил ночь или время, а… Ага. Не случилось. Можешь гордиться по крайней мере тем, что хотя бы в койке на тебя никто не жаловался. Даже Белла — помнишь этот черный эпизод твоей биографии?

И как же ты собираешься заниматься любовью, Принц? Если ты даже признаться в любви не можешь?

Гермиона вздохнула медленно и умиротворенно, когда Северус языком поймал капельку пота, медленно сползающую меж грудей, лизнул впадинку над ключицей, прильнул губами к плавному изгибу шеи: люблю тебя. Осторожно скользнул кончиками пальцев по раскрасневшейся щеке, обвел контур подбородка, коснулся большим пальцем влажной пухлости рта: люблю тебя. Отвел со лба мокрые пряди-пружинки, поцеловал в висок: люблю тебя. Гермиона рассеянно улыбалась, но дышала тяжело и глубоко: пора вытаскивать ее отсюда.

Она лежала очень удобно, и подхватить ее на руки не составило труда. Снейп встал в ванне, расплескивая воду — потом домовики уберут. Прохладный воздух обдал разгоряченное тело, Гермиона вздрогнула и прижалась теснее, обхватила Снейпа за шею. Он осторожно вышагнул из ванны, пошлепал в комнату, оставляя за собой лужицы следов. У двери остановился, стащил с Гермионы рубашку, скрученную на талии, и оставил на залитом водой полу ванной. Толку от нее все равно никакого.

— Я мокрая, — прошептала Гермиона, когда Снейп опустил ее на кровать. — Ну, в смысле…

— Я