Никому не говори - Марина Зимняя

Не проходящая тошнота стоит в горле. Мои движения резкие и дерганные. Мне кажется я наблюдаю за собой со стороны, потому что я больше не чувствую себя собой. У меня раздвоение личности. Та личность, в которой меня большая часть, наблюдает за той, в которой меня почти не осталось.

Мимо меня снуют ученики, шум перемены заполняет пространство, до обоняния доносятся ароматы столовой, и моя тошнота усиливается еще больше. Проскальзываю мимо входа в столовку стараясь не оборачиваться.

Сухое, звонкое «цок, цок… цок», как трель похожая на дробь пулемёта или начинающийся град, стучащий по крыше. За столом стоят двое, я не всматриваюсь в их лица, оглядываю пространство коридора отмечая своих одноклассников. Здесь не носятся и не стоят на головах, как на первом и втором этаже. Здесь хозяйничают старшеклассники. Шумно так же, как и во всей остальной школе, но резких движений не наблюдается. Основная часть собравшихся наблюдает за игрой, остальные рассредоточились небольшими группками по всему пространству. Мир стоит у подоконника, обняв за плечи и притянув к себе хохочущую Виталину. Ее подружки крутятся рядом, Мамай сидит на лавке в углу рядом с кадкой, в которой чахнет полуживой фикус. Уложив голень правой ноги на колено левой, пялится в телефон, не обращая ни на кого внимания. Сорокина что-то зубрит, уткнувшись носом в учебник и забившись в угол. Петюнова нахожу не сразу. Он так же, как и Сорокина стоит в гордом одиночестве, но в противоположном углу. Как будто бы прячется за толпой девчонок то ли восьмиклассниц, то ли девятиклассниц, не знаю… Он мелкий, тощий и самое отвратительное — прыщавый. Желудок каменеет, по пищеводу ползет горечь…

Только бы не блевануть! Только бы не блевануть… — не перестаю повторять про себя, резкими движениями рассекая тяжелый и плотный воздух.

Каждый последующий шаг в его сторону короче предыдущего, стопорюсь в паре метров от ничего не подозревающего Петьки. Глаз цепляется за знакомую фигуру. Колхозник подпирает плечом стену, склонив голову над телефоном. Буквально на секунду он поднимает взгляд на меня и тут же опускает его. Замираю на месте на несколько секунд, разворачиваюсь и несусь, как метеор в сторону Любы.

Глава 40

— Пойдем! — я резко хватаю за руку Сорокину, вытягиваю ее из угла, волоком тащу за собой. Она упирается и кричит:

— Куда ты меня тащишь, дура! Пусти!

Волоку ее к лестнице. Кровь продолжает шуметь в ушах заглушая все шумы вокруг нас.

— К директору! Сейчас расскажешь ей все, — оборачиваюсь назад на секунду. Взгляд мельком улавливает несколько любопытных лиц, включая Настю, идущую вслед за нами.

— Что расскажу? Отвяжись! — пытается разжать мои пальцы, но я крепко вцепилась в ее запястье и не намерена его отпускать.

— О том, что было на вечеринке… Расскажешь, кто подстрекает тебя пакостить мне.

— Не буду я ничего рассказывать, отстань от меня! — Сорокина выглядит немного крупнее меня, но физически сопротивляться мне ей не удается. Едва не спускаю ее с лестницы, сама дважды поскальзываюсь на скользких ступенях. Снова голова поворачивается назад. Позади никого, только мелкие пацанята снуют по лестнице как мышата, играя в какую-то игру.

— Отстань от меня, больная! — взвизгивает она и останавливается посреди коридора как вкопанная.

Моя ладонь встречается с ее щекой раньше, чем мой мозг успевает это осознать. Звук выходит сухим и резким. Внутри меня кипяток. В моем движении нет силы тяжелого молота, есть хлесткость плети. Острая вибрация, бегущая от подушечек пальцев к запястью, заставляет меня разжать пальцы на ее запястье. Я оборачиваюсь назад и сразу встречаюсь с растерянным взглядом Колхозника. Он медленно идет по коридору, его лицо непривычно серьёзное и угрюмое. Я не вижу, но чувствую присутствие других людей, Настя не единственная, кто решил прогуляться вслед за нами, но я вижу только его, от чего кипяток внутри меня мгновенно меняет температуру превращаясь в лед так быстро, что у меня перехватывает дыхание, словно я только что вдохнула морозный воздух выйдя на улицу из теплого помещения.

Сорокина прижимает к щеке ладонь, смотрит на меня ошеломлённым взглядом. Ее губы дрожат, глаза блестят, мгновенно становясь влажными.

Я теряюсь буквально на несколько секунд, но тут же беру себя в руки.

— Иди! — толкаю ее в плечо.

Шокированная Люба слушается меня беспрекословно.

Колхозник проходит мимо нас, его взгляд иглами впивается в мое лицо.

— Люба! Постой! — кричит Виталина нам вслед. — Куда это вы? — за ней словно из неоткуда возникает еще несколько человек из нашего класса, включая гадко улыбающегося Мирослава.

— К директору, — Люба отнимает от покрасневшей щеки ладонь.

Оборачиваюсь назад, неосознанно ищу взглядом Колхозника, но его нигде нет.

— А пойдемте! Пойдемте, пойдемте к директору, — язвительным тоном скрипит Виталина. — Все видели, как Вебер ударила Любу?

Люба мгновенно приободряется, расправляет плечи, чувствуя за собой поддержку кивающих и галдящих одноклассников.

Лед внутри меня трескается и рассыпаться на острые осколки.

— Ну… чего ждем? — изогнув бровь Виталина смотрит на меня с прищуром.

— А пойдемте!

По коридору проскальзывают смешки.

— Откуда в тебе столько самоуверенности? — хмыкает Мирослав.

— Приготовь свой компромат, сейчас будешь демонстрировать его директрисе, — произношу твердым голосом глядя на Мирослава и уверенно шагаю по коридору в сторону приемной.

За спиной слышатся шепотки. Сорокина получает новые инструкции, но мне плевать. Плевать ровно до того момента, пока ко мне не приходит осознание того, что в школе находится моя мама и в случае, если разборки наберут обороты ее явно поставят в известность, но понимаю я это ровно в тот момент, когда открываю дверь приемной и спрашиваю у секретаря на месте ли Ирина Христофоровна.

Всякий раз, когда я думаю, что хуже случившегося ничего быть не может, я должна вспоминать этот день. Ни мои извинения перед Волькой и Мурзой, ни пьяная выходка мамы, опозорившая меня перед Колхозником, ни избиение на заброшке и даже не случай в лесу неподалеку от лодочной станции, никогда не станет в один ряд с тем, что я пережила сегодня. В этом отвратном дне есть только один положительный момент. Я могу больше не волноваться за Тома. Я рассказала директору, чем угрожал мне Мирослав, рассказала при всем классе и теперь есть надежда, что он не решится, на то, чем пытался меня шантажировать. Он все отрицал и называл меня чокнутой, называя мои обвинения бурной фантазией. Свои сообщения он удалил. Как я и предполагала, Мир и сам не горел желанием обнародовать видео со своей вечеринки. Достаточно было сегодняшнего инцидента, чтобы на меня ополчился весь класс включая директора. Все мои