Идеальный отец - Alexis Hall

как» Одиль О’Доннелл. Именно Одиль О’Доннелл. Не знаю, помните ли вы Welcome Ghosts. Вы, наверное, слишком молоды. Хотя, если честно, я тоже. Но да, это она. А мой отец – Джон Флеминг. Один из первых судей на The Whole Package. Получил «Грэмми» за Pendulum of the World. В прошлом году дошел до финала Strictly.

Эстер продолжала кивать, а я продолжал умирать.

– Он ушел из семьи, когда я был совсем маленьким. А потом недавно решил, что у него рак простаты, и такой: «Сынок, я так хочу снова видеть тебя в своей жизни». А потом выяснилось, что рака простаты у него нет, и он такой: «А, знаешь что? Забудь». Так что… да. Это было дерьмово.

– Похоже, это действительно было дерьмово.

– Да, – сказал я, постепенно проваливаясь в водоворот непрошибаемой доброжелательности Эстер. – Тогда я чувствовал себя полным ничтожеством. Но рядом был Оливер. И моя мама. Она замечательная. Правда. Самая лучшая. Наверное, мой самый любимый человек после Оливера.

Я немного подумал.

– И Спада.

Потом подумал еще немного.

– Хотя Спад – собака.

Еще немного подумал.

– Но он тоже член семьи, и мне бы не хотелось преуменьшать его значение.

– Гав, – Спад вильнул хвостом, чувствуя свою значимость.

– Хорошо, что она у вас есть, – сказала Эстер.

– Собака?

– Ваша мама.

– Ах да. Простите. Так, наверное, понятнее. В общем, она растила меня в действительно нормальной и здоровой обстановке – в крошечной деревушке неподалеку от Эпсома, вместе со странной пожилой леди, у которой когда-то было около десяти миллионов мужей, а теперь осталось около десяти миллионов спаниелей.

– Мгм, – снова сказала Эстер.

Мои слова продолжали роиться в воздухе, как мухи над мусорным ведром, которое давно пора вынести.

– Ладно. Теперь, когда я произнес это вслух, все звучит, пожалуй, чуть менее нормально, чем я пытался представить. Но там было много любви и всего такого. И, честно говоря, я мог вырасти куда хуже.

– Похоже, вам пришлось через многое пройти.

Тон Эстер был настолько лишен осуждения, что это оказалось губительно.

– Вроде того.

И прежде чем я успел себя остановить, меня понесло дальше, словно машина моих откровений вылетела на гололед, покрытый поддержкой и пониманием.

– Лет десять назад человек, которого я тогда считал любовью всей своей жизни, продал историю обо мне одному из мерзких таблоидов за удручающе маленькую сумму денег. Это, по сути, уничтожило мою способность доверять людям почти на все мои двадцатые. Но потом мне стало лучше, и я даже сходил на его свадьбу, чтобы показать, как мне все равно. И мне действительно почти все равно. Я все еще немного его ненавижу, но теперь уже как-то вдохновенно и расслабленно.

– Гав, – поддержал Спад, положив подбородок мне на колено.

Мне нужно было перестать говорить. Срочно нужно было перестать говорить. Желательно еще минут десять назад.

– Так что, – осторожно сказал я, – да.

Эстер закончила делать пометки о пылающей помойке, которой была моя жизнь.

– Есть что-то еще, что мне следует знать?

Все мое тело попыталось провалиться в диванные подушки. Я все проебал. Я сильно это проебал.

Оливер смотрел на меня без злости и без разочарования, но с таким выражением, которое совершенно ясно говорило: «Ты все проебал. Ты сильно это проебал». А еще оно говорило: «Но если уж мы это делаем, то делаем вместе».

– Когда мы с Люсьеном познакомились, – сказал Оливер с совершенно невозмутимым видом, – мы лишь притворялись, что встречаемся. Люсьену нужен был подходящий бойфренд, чтобы пресечь гомофобные статьи в прессе, которые могли навредить его карьере, а я уже давно был в него тайно влюблен и решил, что это мой единственный шанс. Потом, три года назад, мы сбежали с собственной свадьбы. И никогда в жизни не были счастливее.

Я сжал его руку так крепко, что это наверняка выглядело тревожным сигналом. Ну, еще одним тревожным сигналом сверх всех тех чрезвычайно тревожных сигналов, которыми я уже успел размахаться.

Впрочем, к этому моменту я сделал свой выбор. И, судя по тому, как Оливер сжал мою руку в ответ, он сделал тот же выбор.

Лучше получить отказ за то, кто мы есть, чем быть принятыми за тех, кем мы не являемся.

Потому что вот это – наше безумное, нелепое, прекрасное дерьмовое шоу – и было нами. Мной и Оливером. И я любил нас. И не променял бы это ни на что.

– Она сказала что?

Я обращался к Оливеру. Ну, «обращался» – сильное преувеличение. На самом деле я снова восклицал.

Прошло два дня. Мы сидели в кабинете Оливера. Он только что закончил повторный разговор с Эстер, пока я прятался в спальне, как исключительно зрелый и прекрасно адаптированный взрослый человек.

– Она сказала, – повторил он, – что все прошло хорошо.

– Она сказала что?

– Прости, я пошутил. На самом деле она сказала, что ты ходячая катастрофа и последний человек во Вселенной, которому можно доверить ребенка.

– Вот это звучит куда правдоподобнее.

– Что особенно впечатляет, учитывая, что ничего подобного она не говорила. Она сказала, что все прошло хорошо.

– По ощущениям совсем не похоже, что все прошло хорошо.

– Очевидно, нервничать в такой ситуации совершенно нормально…

– Но нормально ли вываливать на совершенно незнакомого человека всю свою биографию, все детские травмы и, если уж на то пошло, взрослые тоже, только потому, что он хорошо умеет сочувственно кивать?

– Думаю, – осторожно сказал Оливер, – слово «нормально» здесь, возможно, не самое подходящее.

– Эм. – Я уставился на него. – Спасибо?

– Я лишь хочу сказать, что все, о чем мы рассказали, было вполне уместной информацией для оценки. Просто подозреваю, что обычно людям требуется гораздо больше времени, чтобы дойти до такого уровня откровенности.

– Она застала меня врасплох тем, что оказалась милой и понимающей.

– Да, это было очень нечестно с ее стороны.

Он поднялся из своего невероятно эргономичного кресла и легко положил руки мне на талию.

– Люсьен. В последний раз. Все прошло хорошо. Да, мы нервничали, но Эстер сказала, что мы явно серьезно подошли к вопросу и изучили все варианты. И что, хотя появление новой собаки вызывает некоторые опасения…

– Эй. А что не так со Спадом?

– Как я уже говорил: ничего. Просто он появился у