Генеральный папа - Ника Лето

— Ничего я не боюсь, — запальчиво возражаю я, чувствуя, как лицо заливает пунцовая краска стыда. — Просто… здесь сквозняк!

— В спа-зоне тёплый пол и климат-контроль на тридцать градусов, — он поворачивается и толкает тяжёлую стеклянную дверь сауны, из которой мгновенно веет сухим жаром раскаленного канадского кедра. — Заходи. Тебе нужно согреться, вон вся дрожишь уже.

Я послушно переступаю порог сауны, чувствуя себя глупым ягнёнком, который добровольно заходит в логово к сытому волку. Жаркая волна воздуха сразу бьёт в лицо, перехватывая дыхание и заставляя кожу мгновенно покрыться испариной, и я поспешно забиваюсь на самую нижнюю деревянную полку, поджав под себя ноги и намертво завернувшись в свой махровый халат, словно он спасет меня от его взгляда.

Зарубин заходит следом с бесшумной грацией, как настоящий хищник на охоте и устраивается на полке чуть выше, прямо надо мной. Лениво откидывается спиной на кедровую стену, вытянув длинные мускулистые ноги, и начинает пристально изучать меня сверху вниз сквозь полуопущенные ресницы.

Проходит минута. Потом другая...

В сауне стоит тишина, изредка нарушаемая только потрескиванием камней на очаге. Раскаленный воздух начинает делать свое дело, и по моей шее и ключицам скатываются первые крупные капли пота. В итоге халат из спасительной брони стремительно превращается в персональную пыточную камеру. Мне душно и жарко, тело плавится, но развязать узел означает остаться перед Зарубиным в одном откровенном купальнике.

— Сбрось халат, Аня, сваришься, — раздается сверху его ровный властный голос, не терпящий возражений.

— Мне нормально, Максим Эдуардович, — упрямо вру я, хотя так и чувствую, что вот-вот воспламенюсь прямо в этой проклятой махровой тряпке от невообразимой жарищи. — Я вообще люблю тепло. У нас в Чертаново в банях и не такой жар бывал, я привычная...

— Ты боишься меня? — Зарубин плавно спускается со своей верхней полки и садится на мой ярус почти вплотную ко мне, и дистанция между нами сокращается до каких-то жалких десяти сантиметров. — Или того, что твоя бравада сейчас полетит к чертям, и ты наконец признаешь очевидное?

— У нас контракт, — я пытаюсь отодвинуться к самому краю, но спина упирается в раскаленное дерево. — Брачный договор. Всё официально, вы сами сказали.

— Контракт регулирует наши подписи, Аня, а не то, как ты на меня реагируешь, — тихо произносит он, и его ладонь неожиданно ложится на мой затылок.

Прежде чем я успеваю хотя бы пискнуть или оттолкнуть его, его вторая рука уверенным движением дёргает за полы халата, и махровая ткань послушно сползает с моих плеч на деревянный настил.

Я остаюсь перед ним в одном открытом чёрном купальнике, испуганно сжавшись.

Отчетливо вижу, как у Зарубина расширяются зрачки, пока его взгляд медленно скользит по моей бледной коже от шеи вниз, безжалостно опускаясь к груди, а затем перемещается на талию и бёдра. В нём полыхает самый настоящий мужской голод, от которого у меня под ложечкой с мучительной сладостью начинает тянуть.

— Максим… — пытаюсь воззвать я к остаткам разума, с перепугу даже позабыв об официальном обращении. — Не надо…

Но мой голос звучит жалко и прерывисто, выдавая меня с потрохами.

— Надо, Аня, — шепчет Зарубин мне в губы, обжигая своим горячим дыханием. — Я дико хочу тебя уже чёрт знает сколько дней. Думаешь, я железный?

Я беспомощно ахаю, когда его ладонь ложится на моё обнажённое плечо и начинает своё путешествие вниз, медленно сводя меня с ума. В коленях разливается слабость, а тело испуганно и сладко трепещет под его руками, пока я тону в этом дурманящем чувстве уязвимости.

Его губы настойчиво накрывают мои, и у меня внутри просто отключаются все предохранители. Горячий воздух сауны и чисто мужской запах Зарубина смешиваются в какую-то одну сплошную лавину, которая накрывает меня с головой. Пальцы сами собой судорожно впиваются в его жёсткие плечи, и я приоткрываю рот, впуская его язык.

Вторая ладонь Зарубина медленно поглаживает чувствительную кожу на внутренней стороне моего бедра и вкрадчиво поднимается выше, подбираясь к самому сокровенному. Внутри всё горит и плавится, и я чувствую, как его жёсткое возбуждение давит на мои бёдра сквозь его вздыбившиеся плавки.

— Остановитесь… — из последних сил шепчу в его губы в какой-то момент, пытаясь вынырнуть из этого состояния забытья.

— Нет, — хрипло говорит он и жадно нацеловывает мою шею и мочку уха, заставляя меня непроизвольно выгнуться навстречу его рукам. — Ты моя, Аня. И ты хочешь этого так же сильно, как и я. Хватит врать себе и мне.

Его пальцы всё настойчивее подбираются к трепещущему холмику между моих ног, и в этом лихорадочно-сладостном смятении меня вдруг накрывает неожиданным воспоминанием о словах Крушинского.

«Он поиграл с ней одну ночь, использовал и выбросил… Зарубин всех женщин под одну гребенку метёт — для него вы все продажные, вопрос только в цене…».

Внезапно раскаленный воздух сауны резко перестаёт поступать в лёгкие. Кажется, что даже стены из кедра сжимаются, превращаясь в ловушку, а перед глазами стремительно плывут жирные тёмные пятна. Ощущение панической атаки накатывает так быстро, что я даже опомниться не успеваю.

— Я не могу… пусти меня! — резко выдыхаю я и отталкиваю Зарубина обеими руками.

— Что с тобой? — доносится до меня его голос словно сквозь толщу тяжёлой воды. — Аня!

Я судорожно хватаю ртом воздух, как вытащенная на берег рыба, почти ничего не видя, и с силой толкаю стеклянную дверь сауны в прохладную зону бассейна. Ноги подкашиваются, и я падаю на холодный пол предбанника, обхватив колени руками, и вся дрожа.

Стеклянная дверь снова хлопает позади, и Зарубин вылетает вслед за мной. Застывает на секунду и с глухим ругательством, заставив меня вздрогнуть, хватает с крючка махровое полотенце, чтобы рывком накинуть на мои обнаженные плечи. А затем поразительно бережно прижимает меня к своей широкой мокрой груди, словно пытаясь своим собственным телом защитить от этого безумного приступа паники.

— Тихо-тихо, ну всё, Ань, дыши, — говорит он глухим напряженным голосом. — Да не трону я тебя, слышишь?

Я утыкаюсь мокрым от слёз лицом в его плечо, прерывисто втягивая прохладный воздух спа-зоны. Дрожь начинает утихать, а панический ужас медленно отступает, оставляя после себя только мучительно жгучий стыд за свою дикую слабость перед ним.

— Простите… — всхлипываю жалко, размазывая слёзы по его мокрой коже. — Я такая глупая, Максим Эдуардович… Я просто… испугалась, что я для вас просто… Ну, как все женщины. На одну ночь. Поиграться и выбросить. Тот бизнесмен... Крушинский... сказал, что вы всегда так делаете.

Чувствую, как