Врачебные хлопоты сударыни-попаданки - Ри Даль

Мы все трое недоуменно переглянулись.

— То есть как — нет? — спросил Фёдор Михайлович, и в его, ещё совсем недавно ослабевшем, голосе сразу вернулась прежняя, режущая нота. — Что значит — нет? У нас с господином Стелловским уговор на нынешнее число. Он ждёт нас.

— Господин Стелловский, — отвечал слуга тем же тоном, — нынче с утра отбыл по делам.

— Куда отбыл?

— О том не уполномочен говорить.

— Когда вернётся?

— Через три дня.

Я почувствовала, как у меня внутри всё обрушилось.

Фёдор Михайлович чуть покачнулся. Я увидала, как у него побелели губы.

— Любезный, — выговорил он сдержанно, и я даже подивилась, как спокойно у него прозвучал голос. — Любезный, мы войдём и подождём. Подождём столько, сколько потребуется. Прошу прощения, но это — наше право.

— Не пущу-с, — отвечал слуга. — Не велено.

— Кем не велено?

— Самим господином Стелловским.

— А по какому случаю?

— О том не уполномочен говорить.

— Послушай-ка, мерзавец, — заговорил Михаил Михайлович, и в его обыкновенно вежливом голосе вдруг прорвалось что-то такое крестьянское, — дело идёт о тысячах рублей. О моём родном брате. О честном уговоре, подписанном между двумя…

— О том не уполномочен говорить.

Слуга, как заведённая игрушка, повторял одно и то же. И на лице его — выученном, гладко выбритом, со скучающими глазами, — не дрогнул ни единый мускул.

Дверь захлопнулась.

Мы стояли на лестничной площадке и молчали.

Михаил Михайлович, у которого губы тряслись, как у человека, проигравшего последнюю копейку, выговорил тихо:

— Феденька. Феденька, мы пропали.

— Пропали, — кивнул Фёдор Михайлович.

И тут он сделался серым. Колени его подогнулись. Он опёрся на перила. Пакет соскользнул у него из-под мышки и шлёпнулся на ступень.

Михаил Михайлович подхватил его за локоть.

— Вот подлец... — пробормотал Фёдор Михайлович. — Каков же подлец...

И тут у меня в голове внезапно родилась мысль.

Я подняла голову.

— Фёдор Михайлович. Михаил Михайлович. Послушайте меня.

Они оба повернулись.

— Едем к частному приставу, — выговорила я. — Сию минуту. Едем к частному приставу той же части, в какой состоит этот самый дом. И сдаём ему пакет — с описью, с печатью, с распискою. Под журнальный номер. И всё.

Они молчали. Не сразу поняли.

— То есть как? — выговорил Михаил Михайлович.

— А вот так. Пристав — лицо, облечённое в данной части. У него своя печать, свой журнал, свой долг — фиксировать всё, что в его части происходит, в особенности — по уговорам и обязательствам частных лиц. Мы являемся к нему и показываем: вот пакет, вот уговор, вот мы, вот час, вот сей самый день, до которого, по уговору, надлежало пакет вручить лицу X. Лица X нет на месте, его слуга нас не впустил, ждать не велит, говорит — три дня не вернётся. А срок — нынче. Мы, не желая нарушать уговора с нашей стороны, вверяем пакет на сохранение в полицейскую часть, с описью и под журнальный номер. И — выходим оттуда с распискою, на которой стоит число и час, и печать пристава. После этого пускай Стелловский потом доказывает, что мы не сдали в срок. Он отсутствовал. Мы выполнили всё, что только могло быть выполнено. Понимаете?

Михаил Михайлович спросил всё ещё с сомнением:

— А он… он не сможет потом сказать, что это, дескать, не считается? Что уговор был — лично, в руки?

— Сможет сказать. Но не сможет доказать. Потому что доказывать надо будет в суде, и тогда у нас будет печать, журнальная запись, имя пристава, дата, опись. А у Стелловского — ничего. Какой судья ему присудит в таком положении? Никакой не присудит. Закон не на его стороне. Закон, Михаил Михайлович, в этом деле как раз и стоит за нас.

Фёдор Михайлович поднял на меня глаза. Долго смотрел. И, выпрямившись, выговорил коротко:

— Едем.

Извозчик повёз нас в первую же часть Большой Морской. Частный пристав той части выслушал нашу историю молча, с подобающим серьёзному делу вниманием.

— Так-с, — выговорил, опуская на стол свою тяжёлую ладонь. — Так-с. Дело явное. Извольте-с.

Он распорядился.

При нашем участии, при свидетелях из числа младших чинов мы вскрыли пакет, описали его содержимое, снова опечатали сургучом, расписались. Пристав ответно вписал в журнал. Поставил день и час.

Расписку выдал нам тут же — в двух копиях.

Мы вышли на улицу. Уже совсем стемнело. Поднимался редкий снежок. Фёдор Михайлович остановился на крыльце. Поднял лицо, подставляя его этому снежку.

И вдруг, очень тихо, не для нас даже, а для одного себя, выговорил:

— Слава Тебе, Господи.

————

Дорогие читатели!

Спасибо, что вы со мной! Не забывайте заглядывать в другие мои книги! Надеюсь, они вам тоже понравятся!

Ещё одна ЗАВЕРШЁННАЯ история:

"Аптекарский огород попаданки"

Выдался шанс начать всё сначала в новом мире?

Я согласна!

Была инвалидом? Хлебнула «радостей семейной жизни»?

Все можно изменить!

Стать врачом, отыскать лекарство от смертельной болезни и спасти империю — тысяча «да»!

Найти таинственного дворянина, который прячется за инициалами «В.Б.» — уже бегу!

Теперь я княжна из 19 века — приятно познакомиться…

https:// /shrt/r_yO

————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Глава 43

Через три дня Фёдор Михайлович поехал к Стелловскому уже один. Так он пожелал сам.

Я провела этот день в каком-то лёгком, до странности лёгком, оцепенении. Сидела дома, у окна. Не читала. Не работала. Не шила. Просто сидела и смотрела, как падает снег на чёрный двор. Полина уехала по делам, да и вообще последнии дни мы с ней почти не пересекались и не общались. Дополнительных вопросов она не задавала. Лишь единожды справилась о здоровье Достоевского. И всё.

К пяти Фёдор Михайлович приехал ко мне.

Он позвонил в двери. Я выскочила из своей комнаты, открыла. Достовский вошёл. Лицо у него было раскрасневшееся — от мороза или от чего-то иного, я не сразу разобрала.

— Ну? — спросила я. — Ну?!

— Наденька, — выговорил, и я увидела, как у него зажглись глаза, — Наденька, голубушка моя, вы бы видели это лицо!

— Чьё лицо?

— Стелловского!

И тут он, не дожидаясь, чтобы я его о чём-нибудь спросила, заговорил. Заговорил тем самым своим горячим, прерывистым, перескакивающим говорком, который у него всегда являлся в минуты сильнейшего возбуждения.

— Прихожу я, Наденька, ровно к двум. Тот самый слуга — тот самый, помните, чурбан, что нас давеча на лестнице держал, — открывает. И этакая, знаете ли, ехидная улыбочка у него на роже: «Господин Стелловский ожидают». Я вхожу. Не снимая шубы, нарочно, не снимая. Прохожу в кабинет. А он сидит — за столом. И — заметьте — рукав