Весь спектр любви - Алена Воронина

быть с теми, кто похож на них и их понимает. Да, Олегу нелегко пришлось, и он знаком с теми, кто в спектре, не понаслышке. Но сможет ли он принять твой мир? Не переоценивает ли он себя? — она нахмурилась, но глаз от меня не отвела. — Ты у меня красивая, сокровище мое, умная, самостоятельная, но, когда его эйфория схлынет, он окажется в твоем мире. Мире, где все четко и строго. Где слова и действия не будут иметь подтекста, где усталость — это усталость, где одиночество — необходимость. Где молчание — это ответ. Он не смог этого выдержать там, у себя дома, и, скорее всего, еще и винил брата в своей неудаче. Да, благодаря тебе, он, возможно, на многое взглянул по-другому. Но… милая… он может сделать тебя несчастной, потому что не сможет принять все то, что ненавидел там, — она осеклась. — Грубо. Не ненавидел, а скорее не принимал. Я же очень хочу, чтобы у тебя был человек, которые возьмет на себя часть внешнего мира, давая тебе возможность отдыхать.

— Ты считаешь, мы не справимся, — я продолжала резать сыр аккуратными ломтиками.

Повисло молчание, я подняла голову и поняла, что все это время мама смотрела на меня.

— Ты не спрашиваешь, ты констатируешь. Но это неправильно. И с ним ты будешь поступать также, — она закрыла глаза и тяжело вздохнула. — Я научилась тому, что чувства, которые нас направляют, необязательно приведут в тому, к чему по логике должны были. Но ты, конечно же, сама будешь решать. Поговори с ним. Обо всем.

Этот разговор раскладывался на отдельные звуки и был препарирован, как лягушка, все то время, пока поезд летел обратно в Питер.

У самого вагона меня встретил Олег, крепко прижал к себе и поцеловал. До дома мы добрались буквально за считанные минуты. Я, правда, только на пороге своей комнаты осознала в полной мере, как устала, и то, что на столе стояли пара вкусных блюд и бутылочка вина, меня не стимулировали к тому, чтобы сейчас уделить время Олегу. Я чувствовала себя виноватой и неправильной, потому что не видела его так долго и, наверное, обычная девушка сейчас бы включила музыку, зажгла свечи и получила бы удовольствие и от еды, и от секса с любимым человеком. А я… Мне надо время, совсем немного. Совсем чуть… Только отдышаться…

Олег конечно же сказал, что понимает. Но я теперь искала в его словах грусть, а может злость, а может и равнодушие, которые для меня и так были совсем тяжелы в определении, но в его случае мерещились везде.

Он сказал, что посидит в баре с ребятами из бригады и вскоре за ним захлопнулась дверь, а я осталась, раздираемая немыслимым количеством чувств. Слезы побежали по щекам. И я никак не могла отпустить пружину, сжавшуюся внутри. Запах еды и чистоты лишь усиливал чувство вины. Я выбежала из квартиры, забыв перчатки. Оттого новогодний город оказался неприятно холодным для рук, а вместе с ним и всему телу. Но я упрямо шла по широким проспектам и узким улочкам, набережным и мостам.

Люди остаются одни. Такое бывает. Даже если они совсем обычные. Как Татьяна Петровна. Сначала избравшая жизнь во имя дочери, потом жизнь во имя обиды. Как моя мама во имя меня, как моя тетя. Найти человека, который примет тебя и которого примешь ты, не так-то просто. И мама права, много зависит от того, как правильно поставить вопрос.

Но самое главное, это то, что все усилия, все старания, могут все пойти прахом… потому что в мире нет ничего «окончательного», кроме смерти. И если я не могла представить себе кого-то иного на месте Олега в моей жизни. Но он может. Сможет. И это, наверное, справедливо.

Я осмотрелась вокруг и вдруг поняла, что стою в том самом дворе, где не так давно жила пожилая женщина. Где совсем недавно стояли пожарные машины.

Это было странно, но я пошла по своим собственным следам, которые четко прорисовывались в памяти. В парадной до сих пор неприятно пахло. Под ногами хрустели соль и песок. Последний этаж освещен не был. Двери квартиры были выломаны и так остались искореженными остовами точно ртом безумца в иступленном крике, едва прикрывать доступ в квартиру. А внутри. Черные стены и потолок головешки вместо мебели. Темнота и холод. К ремонту и расчистке даже не приступали. Будто оставили за ненадобностью. Махнули рукой.

Рука потянулась к телефону совершенно для меня неожиданно.

— Вероника, здравствуйте, простите, что в праздники беспокою, это Татьяна Землянская, по делу об убийстве бабушки в квартире на Воскресенском

— Да, Татьяна, здравствуйте, что-то случилось? — голос у психолога был странный, будто изувеченные стены искажали звук.

— Вы говорили, что позвоните, но уже столько времени тишина. А я еще из города уезжала к маме.

В трубке повисло молчание.

— Дело закрыли, Татьяна.

— Закрыли… — эхом повторила я.

— Нашли видео с камеры, которую компания по ремонту поставила. Бабушку никто намеренно не убивал. Она замахнулась палочкой на прораба, тот рукой защитился. Она от него, как мячик, отскочила, упала виском прямо на угол раковины. Тот испугался. Прятался месяц на даче у друга.

Она говорила, а в меня в мозгу будто аппаратура щелкнула и перед глазами, как в старом кино, побежала лента, черно-белая картинка. Татьяна Петровна с той самой тросточкой, разъяренно потрясая ею, что-то кричала, звука не было, но он был и не нужен, чтобы понять негодование женщины на весь мир и прежде всего на себя. В конце концов она ринулась на мужчину, размахивая клюкой. Удары сыпались на него, как из рога изобилия. Они были не сильными, но все равно болезненными, и в какой-то момент удар тростью пришелся на локоть. А дальше уже сработал рефлекс. Тот, который невозможно проконтролировать. Его рука, согнутая до этого в локте, наотмашь ударила женщину по лицу, отчего та крутанулась на месте волчком, не удержав равновесия, полетела вниз и хоть выставила руки, пытаясь избежать болезненного контакта с полом, угла старой раковины, бывшей тут, наверное, еще в ее бытность, ей избежать не удалось, так и оборвалась ее жизнь — висок пробило и кровь… на бетоне.

— А… другой мужчина.

— Это был тот самый друг, что его укрывал. Теперь вот с фондом разбираемся, который квартиры забирал у таких бабушек

— А она сгорела… сгорела.

— Кто? — послышалось в трубке.

— Квартира.

— Серьезно? Не знала…

Мне стало жутко страшно и одиноко. Я написала сообщение Олегу — только адрес и просьба прийти. Я не знала, прочитал ли он, откликнется ли он. Слезы