Падение в небо - Янина Хмель

— Нет, люди не будут летать или читать мысли друг друга, — усмехнулась Ангелина. — Они примут свою человеческую природу, научатся ценить самое важное создание Всевышнего. Они, наконец, откроют своё сердце для любви.

Я молчал.

— Я бы хотела увидеть мир без войн и смертельных болезней…

Она закрыла глаза, подставляя лицо лунному свету, который падал на ровную гладь озера. Тонкая полоска разделила её лицо надвое, как разделяет горизонт небо и землю. Я должен был почувствовать, что вижу её в последний раз в этой жизни. Но моя интуиция не была так развита, как её.

Ангелина взяла меня за руку, поцеловала, а когда я уходил, обняла на прощание.

— До завтра, любовь моя, — прошептал я, не желая отпускать её из объятий. Как только я переступлю порог её палаты, она тут же забудет обо мне. Но однажды я пообещал ей помнить за двоих.

— Если души не умирают, значит, прощаться — отрицать разлуку, — ответила мне она.

Когда я приехал в лечебницу на следующее утро, мне сказали, что Ангелина не проснулась.

Принятие — вот какой урок мы оба получили в этой реинкарнации.

Ангелина приняла свой дар, научилась рассказывать мне всё, что её тревожило. А я научился доверять её интуиции, слышать и слушать. У меня тоже был дар — лечить чужие души. И я до конца не сходил со своего пути.

Если и существует идеал гармонии в отношениях, то мы обрели его. Мы стали друг для друга опорой, которой обоим не хватало во всех воплощениях. Ангелина помогала мне понимать людей и их проблемы. Ей было комфортно в психотерапии, она чувствовала, что её дар может быть полезен.

Когда мы оставались вдвоём после консультаций, я замечал особый блеск в её медовых глазах. Она была по-настоящему счастлива.

— Я нужна Миру, — улыбалась Ангелина.

Она была нужна всему миру и мне.

Когда мы приняли решение жить вместе — нас никто не поддержал: ни мои родители, ни её. Но это не было для нас чем-то новым, мы уже проживали подобное. Лишь свекровь поддержала Ангелину, сказав, что она сделала правильный выбор — жить. Соломон хотел бы этого.

Во мне не было ревности к её мужу и сыну, я приезжал вместе с ней к их могилам.

— Знаешь, почему мне ближе кремация? — однажды спросила Ангелина, когда мы стояли напротив памятников Соломона и Оскара.

— Потому что это освобождение души, — вздохнул я.

— Да, — она положила голову мне на плечо. — Наверное, когда в фильмах сжигают тело, чтобы отпустить призрак души умершего, даже не догадываются, насколько они близки к истине.

Ангелина хотела уехать из родного города, поселиться где-нибудь в глуши, где будем только мы. Но мне удалось убедить её, что это бегство будет означать, будто мы снова сдались — пошли на поводу у тех, кто не имеет права диктовать нам как жить.

— Я намерен бороться. За нас. За наше счастье. За нашу любовь.

— Иногда отступление — это проявление силы, а не слабости, милый, — улыбалась в ответ Ангелина.

Но я настаивал на своём. Она соглашалась, а потом говорила:

— В твоём характере иногда показываются сила и упорство, которые я помню у Владимира, Майрона и Соломона. Но в этом воплощении ты больше склонен к любви и заботе, которые я не забыла в Айрин.

— Мы будем жить здесь. И умрём здесь, — добавлял я.

— В один день? — Ангелина подшучивала надо мной.

— Да! — но я был серьёзен.

— Там, где всё началось?

— Да!

Ангелина смеялась.

— Ты издеваешься надо мной, верно?

— Я верю тебе и доверяю свою жизнь.

Я боялся не оправдать это доверие. Мне всегда казалось, что я слабее Соломона, но Ангелина переубеждала меня одной единственной фразой:

— Только рядом с тобой я сплю без кошмаров.

На двадцать первой неделе беременности, когда мы были на УЗИ, врач спросила:

— Хотите узнать пол ребёнка?

— Мальчик, — прошептала Ангелина, сжимая мою ладонь. Я тоже был уверен в этом.

— Девочка, — улыбнулась нам врач.

— Девочка? — в один голос переспросили мы, переглянувшись.

Врач кивнула.

— Девочка, — повторила Ангелина, когда мы уже сидели в машине.

— Это правда?

— Может, мы заслужили искупление? — Она пожала плечами.

Мы оба хотели верить, что нам больше не придётся переживать смерть сына. Хотели верить, но по-настоящему поверили, когда в день родов Ангелине на грудь положили нашу дочь и подтвердили:

— Девочка.

Впервые за все реинкарнации у нас родилась дочь. Девочка принесла в нашу жизнь долгожданное спокойствие и настоящее счастье.

— Янина[19], — произнесла Ангелина, прижимая её к себе, — Всевышний нас помиловал.

Она посмотрела на меня и улыбнулась. Я быстро вытер набежавшие слёзы ладонью и протянул руки.

— Обещаю, я всегда буду обнимать свою дочь и повторять ей, что она самый красивый цветочек в мире, — прошептал я, одной рукой прижимая малышку к себе, а другой сжимая ладонь Ангелины.

— Знаешь, Яни, в чудеса нужно верить не только тогда, когда они происходят, — всегда говорил дочери я.

Даже когда наблюдал, как Ангелина на моих глазах сдавалась, как её сознание поглощалось Альцгеймером. Сначала она забывала мелочи: куда положила очки или ключи. А потом стала забывать день недели и год.

Я оттягивал момент, когда мне придётся отвезти её в лечебницу. Продолжал заботиться, напоминал, где она оставила свои вещи, ухаживал. Но также понимал, что под присмотром специалистов ей будет лучше.

Потом я до последнего дня ездил в лечебницу, рассказывал Ангелине о нашей любви.

Я вышел на крыльцо лечебницы, где меня ждала дочь.

— Это её награда — забыть. Она слишком долго помнила.

— Ты думаешь, она счастливее от этого? — вздохнула дочь, убирая волосы за уши.

Дул сильный ветер, донося до меня одно единственное «счастливее» из всей фразы.

— Да, — не задумываясь ответил я. — За все жизни она ни разу не была так спокойна, как сейчас.

— Но ты страдаешь…

— Я готов страдать за двоих, лишь бы она была счастлива, — я взглянул на дочь.

Янина пожала плечами.

— Мы жили вместе мало, но счастливо. И я ценил каждую секунду с ней рядом. И всегда буду помнить. Мы обязательно встретимся в следующей жизни.

Первый провал в памяти у Ангелины случился в двадцатую годовщину после смерти Соломона и Оскара. Я приготовил завтрак, она спустилась к столу, сказала, что не голодна и хочет поскорее приступить к работе. Я на мгновение замер с поднесённой ко рту чашкой кофе. В этот день мы всегда ездили на их могилы.

— А ты не хочешь… — Мне впервые стало неудобно говорить с ней о них, как бывает