Так себе идея - Палома Оклахома

слаженно, первая песня взлетает на ура! От Славкиной манеры исполнения кожа покрывается мурашками. Причем не у меня одной! Я вижу, как девушки в толпе сверлят Шумку игривыми взглядами, накручивают локоны на пальцы, прикусывают губы. Усмехаюсь. Как бы они ни старались, кино вечером он будет смотреть со мной.

К концу первого сета даже бабушка в инвалидной коляске пускается в пляс, кто-то подпевает, кто-то снимает на телефон. Полина раздает гостям визитки, которые быстренько накатала от руки: на карточках ссылки на наши соцсети и ее номер телефона.

— А «Мальчик хочет в Тамбов» смогёте?! — рявкает длинноволосый парень со второго столика. Есть в его образе что-то волчье, а как он обгладывает куриную косточку, я вообще молчу.

— Похоже, придется, — отшучивается Слава.

Публика собралась ну просто космическая: один из гостей бегает за фатой невесты, словно кот за дразнилкой, другой зубами вытаскивает пробки из бутылок, под ногами у всех суетятся десятки померанских шпицев! Но странное дело — весь этот внегалактический хаос, напоминающий танец планет в молодой звездной системе, совсем не мешает празднику. Наоборот — смех разлетается по залу, как вибрации в корпусе космического корабля, а аплодисменты гремят так же ритмично, как стук метеоритного дождя по лунной поверхности.

Полина как боевой командир: заправляет светом, следит за дисциплиной, проводит в сторис опрос: «Кого любите больше: Тайну, Шумку или Панду-Лаванду? А, у нас же еще Федя!».

Побеждает Панда.

На танцполе появляется невеста. Белое платье, слезы радости. Мы с Федей убираем руки от инструментов, музыка стихает, гости замирают в ожидании. Слава берет акустическую гитару, аккуратно усаживается на краю сцены, и в зале становится по-настоящему тихо.

Он перебирает струны — звук прозрачный, как вода из родника. Акустика придает мелодии чистоту и нежность, а его голос разносится по помещению, окутывая слушателей теплом. Бабочки в моем животе начинают трепетать.

Свет падает на Славу сбоку, и в этих лучах он кажется почти нереальным. В голове проносятся образы из будущего: этот парень рожден, чтобы стать звездой мирового уровня. И этот парень значит для меня все.

Зал слушает, затаив дыхание. Кто-то кладет голову на плечо партнеру, кто-то утирает уголки глаз, жених с невестой кружатся в танце. Из веселого сабантуя эта свадьба превращается в вечер, который запомнится гостям навсегда.

В голосе Шумки нет напора, только объемная глубина. Он заканчивает припев мягко, почти шепчет. Аплодисменты накрывают нас, как теплый прибой — с нарастающей силой, с восторгом, с щедростью.

Празднование подходит к своей кульминации: в центре танцпола остается сильно раскрасневшаяся невеста с шикарным букетом и возносит его над головой, как факел.

Атмосфера в зале мгновенно накаляется: незамужние девушки буквально принимают звериные позы. Кто-то разогревается, кто-то приседает на одно колено, как легкоатлет на старте, другие прищуриваются, как снайперы, и закатывают рукава. Я чувствую это хищное напряжение взглядов, инстинктов, амбиций, и по спине пробегает холодок. Какое-то недоброе ощущение.

Беру палочки, даю барабанную дробь, подогреваю всеобщий интерес.

Невеста разворачивается, делает круг, демонстрируя гостям нежную цветочную композицию, и резко бросает букет. Рука напоследок срывается, и пионы летят не в центр, не вверх, не к столикам, а точно на сцену! Букет свистит, как пуля, и метит прямо в барабанную установку.

Я зажата инструментами и деревянным ограждением, мне некуда деться. Подружки невесты срываются с цепей! Трое самых резвых несутся в нашу сторону с животными воплями. У одной ломается каблук, у другой сережка цепляется за декор. Третья предупреждает: «НЕ ТРОНЬ! МОЕ!». Фурии карабкаются на сцену, их догоняет другая партия валькирий — оттаскивают первых от перил, пытаются завоевать лидирующие позиции. Девушек становится все больше и больше, доски на сцене угрожающе скрипят, я прижимаюсь к колонке, но спасения не вижу. Меня окружают.

— Тайна, сгруппируйся и ныряй вниз! — слышу голос Феди, но не вижу его.

Повинуюсь.

— Они ее растопчут! — пугается Слава и бросается в гущу событий.

Он вырастает между мной и надвигающейся лавиной девушек, словно живая стена. Одним движением он вытаскивает букет из-под барабанов — спасает меня от беды. Самая крупная из охотниц, девушка в платье с тигриным принтом, издает победный клич и бросается на Шумку в тот момент, когда он передает «цветочный» пас Куролесову. Плечом она сносит громадную акустическую установку.

Все происходит слишком быстро. Федя, с лицом командира под обстрелом, ловит цветы и, не задумываясь, швыряет назад в зал, таким образом уводя озверевшую стаю подальше от нас. Громкий треск, аппаратура нависает надо мной. Слава успевает подставить руки, чтобы закрыть наши головы от удара.

Слышен хруст запястья. У меня перехватывает дыхание. Шумка не кричит, только закрывает глаза и плотно сжимает губы. Его рука изогнулась под странным углом, но он все еще держит технику. Сердце у меня проваливается в живот. Выбираюсь из укрытия, Федя уже рядом, освобождает Славу из-под завала. Запястье правой руки отекает и синеет на глазах.

Из зала доносится разочарованный вой. Я мельком оборачиваюсь и вижу, как ссутулившиеся, растрепанные, пыхтящие девушки нехотя расходятся по местам. В свете софитов остается победительница голодных игр. Полина отвоевала букет.

— Слав, сильно болит? — обнимаю его за плечи, поглаживаю по спине, но даже пальцем боюсь прикоснуться к месту травмы.

— Все нормально, — выдыхает он. Но я вижу, как он жмурится, — боль немыслимая.

— Надо скорее добыть лед! Федь, метнешься на кухню? — прошу Куролесова, и тот исчезает со сцены.

Слава держит руку так, будто внутри нее раскаленная сталь. Лицо становится совсем бледным, на висках и лбу проступает пот, но ни единого стона не срывается с его губ. Он весь как оголенный нерв, и я понимаю: болевой шок заканчивается. Мучительное жжение вот-вот нахлынет с новой силой.

Федя появляется с ведром для шампанского, забитым льдом, в глазах — паника, в руках — дрожь. Полина рядом, губы плотно сжаты, щеки пылают. Она не истерит, но видно, что внутри бушует ураган. Мы пытаемся верить в лучшее, но с каждой секундой все отчетливее понимаем, что имеем дело с переломом.

Выползаем на воздух, даем Шумке воды, усаживаем его в тусклом свете уличного фонаря. Слава опускается, тяжело дыша, сдерживается. Губы высохли, подбородок дрожит, а вены на шее вздулись. Я вижу, как он моргает — медленно, почти с усилием. Сейчас каждое движение для него — пытка. Мне так его жалко, так хочется помочь! Я почти физически ощущаю его боль.

— Слав, ты герой. Но в этот раз стоило пожертвовать моей никчемной головой. — Обхватываю его за плечи, наклоняюсь, несколько раз целую в висок. Знаю, что это не поможет, но