Так себе идея - Палома Оклахома

— Это, пожалуй, уберем. Бережной знает о существовании дочери, а не сына. Не будем вводить его в заблуждение.

Я хохочу и ловлю наши отражения в окнах: четверо подростков уверенно держат курс на будущее, хотя истина проста: мы не властны даже над тем, что приключится в ближайший час.

* * *

Площадь перед Дворцом культуры напоминает афишу к советскому фильму: ларьки в спокойных оттенках, резные деревянные лавочки, аккуратные гирлянды из треугольных флажков. Толпа ведет себя прилично: ни гомона, ни кричащих нарядов — только восторженное предвкушение публики. Выходной день, прохладный весенний ветер, щекочущий кожу, и звуки музыки. Идеально.

На сцене мужчина в светло-сером костюме, он отходит на шаг от микрофона, берет со стойки саксофон и делает глубокий вдох. Авторская мелодия напоминает душевный разговор: каждый слушатель отвечает едва заметным кивком, и исполнитель, поймав эту волну, начинает покачивать корпусом в такт.

Мы стоим в первом ряду. Полина сжимает мою ладонь крепче, Федя стучит пальцами по ограждению у сцены, будто это рояль и на нем он собирается исполнить аккомпанемент. Слава легко обнимает меня за плечи, и от этих прикосновений пасмурный день становится светлее.

Олег играет без пафоса, не спеша. Очевидно, что он здесь не ради лайков и не в погоне за овациями. Звук плывет, нас накрывает теплой волной, все растворяются в джазе: музыка говорит о прошедшей любви, о потраченном времени, о том, чего уже не вернуть.

Люди слушают внимательно, с той нежной преданностью, которая появляется у зрителей, посетивших не один концерт любимого исполнителя. Кажется, и сам артист знает своих гостей по именам.

Я не сразу понимаю, что дышу слишком часто.

— Он хорош. Вкладывает душу в каждую ноту, — шепчет Федя и заглядывает мне в глаза. — Ты не стала исключением, Нотка. Соткана из любви и света.

Саксофонист склоняется вперед. Аккорд, короткий переход, финальный пассаж. Он задерживает дыхание — и весь зал замирает вместе с ним. Последняя нота — длинная, чуть вибрирующая, будто прощание, и сразу шквал аплодисментов.

Олег всматривается в толпу. Его взгляд скользит мимо фонарей, лавок и вдруг останавливается. На мне. Мир будто теряет очертания — остаемся только я, он и пустота.

— Здравствуй, дочка, — читаю я по губам.

Слава обхватывает мои плечи, старается приободрить, а затем убирает руки и вместе с Федей и Полиной отступает назад.

— Я буду рядом, — произносит Шумка напоследок. Теплота и уверенность в его голосе помогают мне успокоиться.

Бережной спускается по ступеням. Сжимает саксофон обеими руками, словно тот способен придать ему смелости. Подходит ко мне, останавливается на небольшом расстоянии.

— Как ты выросла… — Голос обволакивает, в нем мед и легкая хрипотца. — Выходит, родители все же рассказали тебе правду?

Я не могу вымолвить ни слова, а он продолжает, меняет тему, пытается найти ко мне подход.

— Как тебя занесло в Воронеж?

Делает шаг ближе, протягивает руку. Я не реагирую.

— Да вот едем на фестиваль с друзьями. В Сочи.

— Ничего себе! Кого хотите послушать?

— Вообще-то, мы сами там выступаем. Наша группа называется «Плохая идея».

— Правда? Выступаете? Вот это поворот! Преклоняюсь и немного завидую. — Он моргает от удивления, потом берет эмоции под контроль. — Вика иногда присылала мне твои фото, рассказывала, как у тебя все складывается. В последние месяцы она переживала, что ты пожертвовала музыкальной школой, чтобы проводить с ней больше времени.

— Разве могла я поступить иначе? Но сейчас я вернулась к музыке и снова играю на барабанах. — В голове всплывает: надо сказать что-то еще, расспросить о нем. — А у Вас как складывается жизнь?

— Тайна, прошу тебя, давай на «ты»? — Он умоляюще смотрит на меня, ждет, пока я кивну, и продолжает: — Жизнь идет своим чередом. Ты вот на фестиваль едешь, а я играю на никому не нужной сцене в Воронеже. Видишь, как тернист может быть путь музыканта… Я не всегда могу гарантировать стабильность даже для себя, не то что для ребенка. Восемнадцать лет назад я сделал выбор, который, как мне казалось, давал тебе и твоей маме уверенность в завтрашнем дне. Я отказался от любви к вам обеим во имя вашей безопасности.

Не знаю, что сказать. Слова застревают где-то между солнечным сплетением и горлом. Внутри боль и странное облегчение, будто сошла ледяная сель. Я борюсь с собой. Все это звучит слишком лестно, слишком утешительно: он хотел для меня лучшей жизни, думал обо мне все эти годы. Однако я не различаю фальши в его голосе, взгляд открытый и добрый. Может, у нас есть шанс? Да, я лишилась одного родителя, но имею возможность обрести другого… Я делаю шаг вперед. Неловко, чуть сдержанно, но все же подаюсь навстречу, принимаю объятия. Олега немного колотит.

— Ты и правда настоящая? — шепчет он мне в макушку. — Если ты позволишь, я бы хотел стать частью твоей жизни. Я думал о тебе всегда. Писал, пытался связаться… Но твои родители были против, хотели защитить тебя. И это объяснимо.

Мы стоим так, пока музыканты на сцене настраивают технику для следующего выступления. Я слышу, как Слава переговаривается с Федей. Полина улыбается, еле различимо машет рукой. Они ждут, но не вмешиваются.

— Нам с ребятами пора в путь. Впереди длинная дорога.

— Тайна, я бы все отдал, чтобы побывать на твоем выступлении. Что скажешь? Не против, если я приеду?

Мне сразу хочется ответить «да», прокричать это вслух, по необъяснимым причинам мне важно его участие и одобрение. Но внутри возникает колючее чувство: а если он будет разочарован? Вдруг он увидит не то, на что надеялся? Я прикусываю губу. Сердце колотится, ладони вспотели. В глубине души я все еще маленькая девочка, которая жаждет простого: чувствовать себя нужной, важной и самой любимой. Но больше всего я хочу, чтобы он испытал гордость за то, кем я стала. Я поднимаю глаза, стараюсь говорить спокойно:

— Фестиваль называется «опЭра». На их сайте есть локация и вся необходимая информация. Ох, там будет столько людей, даже не представляю, как справлюсь с боязнью сцены…

— Я займу место в первом ряду. Если испугаешься публики, просто найди меня глазами. Я стану твоим якорем.

Он произносит это с таким нажимом, будто клянется перед присягой. Но я ему верю. Верю глазам, наполнившимся слезами, верю дрожащим рукам и нахлынувшей уязвимости. Я боюсь обжечься, но хочу ему верить, ведь отказываясь принять протянутую руку, можно лишить себя возможности исцеления.

Мы долго беседуем. Напряжение тает, уступая место теплым отеческим наставлениям. Олег шутит про один неудачный случай