Истинная троих.Таверна для попаданки - Хелен Гуда

Ремонт таверны был почти завершен. Оставались последние штрихи: побелить потолки, развесить сшитые мной занавески, расставить по полкам посуду, которую старик Гастон достал из каких-то закромов. Воздух пах не пылью и плесенью, а свежей древесиной, известкой и сушеными травами, которые я развесила пучками у большой печи.

И засыпая вечером, прислушиваясь к разноголосому, но уже такому знакомому дыханию вокруг — к мерному храпу Рауля, спокойному ритму Эрнана, тихому сопению Роберта, — я думала, что наша жизнь складывается, как этот дом и что надо мне сказать им кто я. Отчего-то я была уверена, что это знание мне не навредит. А сказать я хотела потому что не терпела лжи и лукавства. Не хотела я строить семью, пусть и такую нестандартную на ней.

Последние мазки извести, последний занавес, повешенный на медную штангу. Последняя кружка, вымытая до скрипа и поставленная на полку. Мы стояли посреди главного зала таверны, и тишина вокруг была не пустой, а полной, насыщенной, как созревший плод. Запах свежей древесины, побелки и сушеного чабреца витал в воздухе, смешиваясь с ароматом праздничного ужина, доносящимся с кухни.

Стол, наш большой, грубый, собранный Раулем и Робертом, ломился под тяжестью яств. Здесь было все, чем мы гордились за эти недели: золотистые, хрустящие картофельные дольки Гастона, целая гора лепешек с грибной начинкой, дымящаяся похлебка, пахнущая дымком и травами, и, как венец, мой рубиновый кисель, дрожащий в большом фаянсовом кувшине. Лампы, отполированные до блеска, бросали теплый, живой свет на новые стены, на смущенно-торжественные лица мужчин.

Гастон, облаченный в чистую рубаху, восседал во главе стола с видом верховного судьи, но в его глазах светилась непривычная мягкость. Роберт сидел прямо, его крупные ладони лежали на столешнице, будто обнимая ее. Рауль наливал в деревянные кубки темное, пряное вино, открытое специально для этого вечера. А Эрнан сидел рядом со мной. Его нога касалась моей под столом, маленькая точка контакта, постоянная, как пульс.

Таверна была готова. Наш дом был готов. И мое сердце, тихо стучавшее все эти дни под грудой невысказанного, наконец забилось в такт с этим готовым миром. Пора.

– Дорогие мои, – начала я, и голос мой прозвучал тише, чем я ожидала, но четко в благоговейной тишине. Все взгляды устремились ко мне. – Сегодня мы празднуем не просто новую крышу и стены. Мы празднуем наш общий дом. Наш… наш маленький мир . И я… я хочу быть до конца честной с вами. Потому что нельзя строить жизнь на песке. Даже если песок кажется очень крепким.

Я сделала паузу, сжала под столом пальцы, чувствуя, как ладонь Эрнана мягко легла поверх них.

– У меня есть то, что я должна вам сказать. Нечто важное. Обо мне. Не знаю, как вы отнесетесь… Это может изменить все. Или ничего. Но я больше не могу молчать.

Рауль перестал вертеть в пальцах свой кубок, Роберт наклонился вперед, его темные глаза пристально вглядывались в мое лицо. Эрнан не шевельнулся, но его пальцы слегка сжали мои.

– Видите ли… – я вдохнула, собираясь с духом, чтобы выложить всю правду, всю странную, невозможную правду, о том, кто я такая на самом деле.

И в этот самый миг в дверь таверны громко постучали. Три четких, неторопливых удара, которые прозвучали оглушающе.

Все вздрогнули. Гастон хмуро буркнул:

– В такой час? – отодвинул стул и, кряхтя, направился к двери, его тень гигантской, неуклюжей птицей запрыгала по свежевыбеленной стене.

Он отодвинул тяжелую деревянную задвижку, потянул дверь на себя.

В проеме, окутанный ночной прохладой стоял мужчина. Высокий, сухощавый, с сединой в темных волосах и бороде, подстриженной клинышком. Его одежда была простой, но добротной, на плече висела походная сумка. Лицо было изрезано морщинами, но глаза – светлые, очень внимательные – смотрели спокойно и чуть устало.

– Гастон, – произнес незнакомец, и голос у него был низкий, бархатистый, как старый коньяк. – Вот шел мимо, увидел свет в окнах. Подумал, не сон ли. Говорят, ты свою развалюху наконец в руки взял.

Гастон застыл на мгновение, затем его лицо озарилось редкой, широкой улыбкой.

– Жак! Черт старый, чего шатаешься так поздно. Входи, входи.

Жак. Имя прозвучало как знакомый аккорд. Тот самый Жак, который когда-то советовал выкинуть меня восвояси, во избежание