Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская

ночью, когда страх отступает, потому что ночь — территория Тихих Сумерек, наша стихия, наш дом, — я кладу руку на рёбра. И чувствую. Тепло. Маленькое, далёкое, едва ощутимое — но тепло. Твоё тепло. Из будущего. Из того времени, когда ты — будешь.

И я знаю: не ошибка. Не сбой. Не мутация. Ты — настоящая. Ты — будешь. Когда-нибудь.

Я хочу рассказать тебе, что я сделал. За пятьсот лет. Для тебя.

Я построил дом. С деревянным полом. Потому что мне кажется (опять "кажется"; связь аэль — странная вещь, она даёт ощущения, а не факты), что тебе нравится дерево. Запах. Тепло. Скрип под ногами. Я строил два года. Каждую доску — обтёсывал когтями. Каждый гвоздь — вбивал молотком (и гнул; я гну все гвозди; это проклятие; может, ты научишь меня не гнуть).

Я посадил яблони. Семь. Потому что семь — число Тихих Сумерек. Они маленькие пока. Зелёные. Кислые. Но через пятьсот лет — будут красными. Сладкими. Для тебя.

Я собрал библиотеку. Двадцать три тысячи книг. На всех языках, которые знаю (а я знаю все). Потому что если ты любишь книги (пожалуйста, люби книги), то я хочу, чтобы тебе было — чем заняться. Чтобы ты не скучала. Чтобы ты не жалела, что пришла на этот маленький, далёкий, никому не нужный остров, к этому странному, тихому, слишком серьёзному дракону, который не умеет шутить и говорит слишком мало.

Я выучил песню. Для тебя. Старую, забытую, из тех времён, когда драконы пели для своих аэль — каждый вечер, на балконе, на закате. Песня без слов. Только мелодия. Только голос. Только вибрация — в воздухе, в камне, в костях. Я пою её каждый вечер. Уже пятьсот лет. На балконе. На закате. Для тебя.

Ты не слышишь. Пока. Но когда-нибудь — услышишь. И узнаешь. Потому что песня — как имя на рёбрах. Она ждёт. Терпеливо. Не умирая. Не затухая. Просто — ждёт.

Как я.

Я хочу сказать тебе ещё одну вещь. Важную. Самую важную из всех, которые я когда-либо скажу.

Не торопись.

Не торопись рождаться. Не торопись расти. Не торопись жить, учиться, искать, ошибаться. Не торопись — ко мне. Я подожду. Я уже жду пятьсот лет. Подожду ещё пятьсот. И ещё. И ещё. Столько, сколько нужно.

Потому что ты стоишь — каждой секунды. Каждого года. Каждого столетия.

Потому что когда ты придёшь — а ты придёшь, я знаю, я чувствую, мои рёбра горят твоим именем, и оно с каждым столетием — яснее, — когда ты придёшь, я покажу тебе пять вещей.

Закат. Розово-зелёный. Как ракушка.

Грот с рыбками. Этот самый. Где я сижу сейчас. При их свете можно читать. Мы будем читать — вместе.

Поляну с ирисами. Чёрными. Пахнущими ночью после дождя. Прадед привёз — с Далёких Земель.

Библиотеку. Мою. Нашу. Двадцать три тысячи книг — и ни одного каталога (прости; я дракон; у нас хорошая память, но плохая организация).

И — мой голос. Мою песню. Ту, которую я пою пятьсот лет для пустого балкона. Которая однажды будет петься — для тебя. Для настоящей. Для живой. Для той, которая стоит на моём крыльце, в моём доме, на моём острове — и слушает.

Я жду.

Терпеливо.

Не умирая.

Не затухая.

Просто — жду.

И когда ты придёшь — я скажу одно слово. Одно. Которое тренирую вот уже сто лет (я медленно учусь; прости; Тихие Сумерки вообще медленные, а я — особенно).

Одно слово.

Которое стоит пятьсот лет тренировки.

И ещё тысячу — ожидания.

Ты знаешь какое.

Жду.

Всегда — твой (даже если ты ещё не моя; даже если тебя ещё нет; даже если между нами — столетия; всегда — твой).

В.»

Я держала письмо в руках. Тонкий пергамент, выцветший, хрупкий. Его слова — тёмно-золотые, полустёртые временем, но читаемые. Каждое.

Каждое — живое.

Каждое — тёплое.

Каждое — моё.

Я сложила письмо. Аккуратно. Как складывают драгоценности. Как складывают крылья после полёта. Как складывают руки перед молитвой.

Вышла из грота. Водопад пел — серебристо, звонко, как музыкальная шкатулка. Рыбки светились — голубым, мягким, ровным. Мир пах — мокрым камнем, и мхом, и ночью после дождя, и яблоками, и чаем, и грозой.

И им.

Им.

Вейрен стоял на крыльце. Босой. В тёмно-синей рубашке на завязках. С кружкой чая в руках. Смотрел на закат — розово-зелёный, как ракушка, как он обещал. Как он всегда обещал.

Я подошла. Встала рядом. Он протянул кружку — молча, не глядя, зная, что я — здесь. Чувствуя — через связь, через метку, через тепло, через всё.

Я взяла кружку. Пила чай. Мятный. С мёдом. Идеальный.

— Я нашла твоё письмо, — сказала я.

Он замер. Его уши — порозовели.

— Какое?

— То, которое ты написал в пятьсот лет. В гроте.

Тишина. Долгая. Тёплая. Как его рука, которая легла на мою спину — привычно, естественно, как дыхание.

— Я забыл о нём, — сказал он. Тихо. — Написал — и забыл. Потому что писал многое. Слишком многое. Для тебя. Везде. На камнях, на стенах, на страницах, в кристаллах. Везде.

— Ты написал — «не торопись».

— Да.

— Ты написал — «я подожду».

— Да.

— Ты написал — «ты стоишь каждой секунды».

— Да.

Я поставила кружку. Повернулась к нему. Взяла его лицо в ладони. Горячее. Угловатое. С серебристо-синими глазами, в которых стоял закат. В которых стояла я.

— Вейрен Тиэль, — сказала я. Медленно. Как произносят слова, которые имеют вес. Которые падают в тишину и остаются навсегда. — Я пришла.

Он закрыл глаза. Его ресницы — серебристые, длинные — дрожали.

— Я пришла, — повторила я. — И я — не уйду. Не завтра. Не через год. Не через сто лет. Не через тысячу.

Я прижалась лбом к его лбу. Его кожа — горячая. Моя — прохладная. Между нами — температура. Разница. Встреча.

— Ты ждал тысячу шестьсот лет, — прошептала я. — Теперь — моя очередь. Ждать не нужно. Потому что я — здесь. И ты — здесь. И мы — вместе. И страницы впереди — наши. Пустые. Ждущие. Не одиночества — нас.

Он открыл глаза. Серебристо-синие. Мокрые. С золотыми слезами, которые не падали — держались на ресницах, как капли росы, как звёзды, как обещания.

И сказал.

Тихо.

Без дрожи.

Без страха.

С покоем тысячелетнего дракона, который дождался.

— Люблю.

И я ответила.

Так же тихо.

Так же спокойно.

С покоем девушки, которая нашла книгу с пустыми страницами — и