На седьмом небе - Лора Павлов

Но сейчас я чувствовала силу и уверенность — зная, как сильно действую на него.

На этого красивого, сексуального, невероятного мужчину.

— Думаю, вопрос в другом: что затеял ты, Кларк? — промурлыкала я и одним движением стянула с него шорты и трусы.

Его член вырвался на свободу готовый к продолжению, как всегда.

Его рука опустилась и погладила меня по голове.

Я вскинула на него взгляд.

— Руки на перекладине, Чедвик. Ты сам сказал, что всегда все контролируешь. Проверим. Ко мне не прикасаешься. Прикасаюсь только я.

Он шумно вдохнул, кивнул и снова обхватил перекладину.

— Есть.

Я обхватила пальцами его плотный ствол и несколько раз провела вверх-вниз — мышцы на ногах у него напряглись, дыхание участилось.

— Вся фишка в контроле, верно? — прошептала я, обводя кончик языком, и он выдохнул сквозь зубы. — Не выпускай перекладину, малыш.

Я накрыла его губами и опустилась настолько, насколько могла, не подавившись.

— Черт, Элоиза, — простонал он.

— Нравится? — Я подняла голову и улыбнулась. Он провел языком по нижней губе и кивнул.

Я сжала основание его толстого члена и вновь взяла его в рот — сперва медленно. Когда он задышал часто и начал поддаваться бедрами, я ускорилась.

Снова и снова.

Одной рукой я обхватила его крепкое бедро, чувствуя, как оно напрягается, а сама брала его все глубже.

Дразнила. Мучила.

Подводила к самому краю — и отступала.

— Черт. Я на грани, малышка. — Его рука легла мне на голову, предупреждая, что он теряет контроль.

Я отстранила ее и осталась на месте.

Он толкнулся в меня еще раз.

Еще два.

Из его горла вырвался сиплый звук, и теплая волна наполнила мне рот, а я проглотила, пока он не отдал до последней капли.

Мне нравилось дарить ему удовольствие — так же, как он умел дарить его мне.

Я подняла на него глаза и вытерла рот тыльной стороной ладони.

— Теперь можно отпустить? — спросил он, глядя на меня с блаженной улыбкой.

Я кивнула, и он натянул трусы и шорты. Не успела я опомниться, как он подхватил меня под руки — ноги сами обвили его талию, и он прижал меня к себе.

— Похоже, с тобой я все-таки не все контролирую, — прошептал он мне в ухо, и я улыбнулась.

— Ничего. Я тоже.

И это была правда.

* * *

— Это оказалось куда проще, чем я ожидала, — сказала я Элли, записывая в блокнот рецепт.

— Ага, я столько раз это делала, что могу готовить во сне, — усмехнулась она. — И мне так нравится, что ты все записываешь. У меня ведь тоже все рецепты на карточках.

Я рассказала ей, что начала это еще с мамой, до того как ее не стало. Элли слушала внимательно и, в отличие от большинства людей, не стала говорить, как это ужасно и как ей жаль. Она поступила иначе.

— Лазанья уже в духовке. Давай нальем еще холодного чая, а у меня есть вкусное печенье. Почему бы нам не сесть за стол и не поболтать? Я хочу услышать все о твоей замечательной маме.

Я устроилась в углу диванчика, заваленного подушками, и взяла стакан чая, когда она его наполнила.

— Спасибо огромное, — сказала я, как раз в тот момент, когда она поставила тарелку с овсяным печеньем с шоколадной крошкой. — Ах… это мое любимое.

— Я запомнила, ты сказала это, когда впервые пришла к нам на воскресный ужин. Сложила в свою копилку, — она постучала пальцем по виску. — Все ради того, чтобы однажды поймать тебя наедине.

Мое сердце сжалось от ее слов.

Элли Чедвик была именно такой мамой, о какой мечтают. Забавная, добрая, умела готовить и печь, ее дом выглядел как из журнала, и при этом она не давала своим детям садиться себе на шею.

— Это очень мило с твоей стороны. Спасибо. Ты даже вдохновила меня научиться готовить, — рассмеялась я. — Я умею делать только тосты с сыром да спагетти.

— А я научилась готовить уже взрослой. В двадцать лет ничего этого не умела, — сказала она, взяв печенье. Я последовала ее примеру. — Расскажи мне о своей маме.

— Она была блестящей женщиной. Профессор литературы, любила писать. С отцом они познакомились в университете: он тогда был хоккеистом, а она училась на филолога. Именно благодаря ей я так люблю читать. У нее была огромная библиотека, и, конечно, я с жадностью перечитала все романы, — я рассмеялась.

— Я тоже заядлая читательница. Будем обмениваться рекомендациями, — сказала она, и я почувствовала, как заливаюсь краской: сомневалась, что Элли читает такие откровенные книги, какие люблю я.

Она, видимо, заметила мое смущение, потому что уголки ее губ приподнялись.

— Не переживай, меня откровенными сценами не испугаешь. Я читаю все, — хмыкнула она. — Так что твоя мама любила и читать, и писать. Расскажи еще.

Мы проговорили целый час о моих любимых воспоминаниях. О воскресных прогулках, о летних походах, которые я до сих пор помнила в деталях. Я рассказала о последних месяцах с мамой, о том, как тяжело это было, и как я была рядом, когда ее не стало.

Она крепко обняла меня.

— Знаю, как трудно было смотреть, как она страдает. Нет правильного или неправильного способа пережить утрату. Просто приходится справляться как можешь. Иногда становится легче, а иногда воспоминание может ударить так, что захватывает дух.

Я вытерла слезу, скатившуюся по щеке.

— Похоже, ты сама кое-что знаешь о горе.

Она кивнула.

— У моей сестры были тяжелые роды, и она умерла вскоре после рождения ребенка. Мы с ней были не просто сестры, а лучшие подруги. Разговаривали каждый день, много раз. — Она покачала головой, и глаза ее заблестели.

— Боже… прости, Элли. А с малышом все было в порядке?

Ее лицо озарила улыбка.

— Да. Ты его хорошо знаешь.

Я непонимающе посмотрела на нее.

— Это Бриджер. Сын моей сестры. Ее звали Бриджит, и муж назвал мальчика в ее честь.

— Я и не знала, — прошептала я.

— Да это редко обсуждается. Мы усыновили его, когда я была беременна Рейфом. Его отец совсем пал духом после смерти Бриджит. Мы старались поддержать его как могли. Но он так и не вернулся домой с сыном из больницы, они сразу поселились у нас с Китоном. К несчастью, он увлекся наркотиками и алкоголем и не захотел спасаться. Попросил нас усыновить ребенка. Для нас это было счастьем — Бриджер и так уже был нам родным, так же, как и наши дети были бы родными для Бриджит.