Красная Шапочка для Волкова - Вита Кросс

меня вербовать за тебя голосовать. Так вот учти, депутат, что гречки у меня пол погреба. Витёк из города навёз столько, что до самой смерти хватит. А вот от риса я бы не отказалась.

— Понял. Будет рис, — принимаю её условия.

Ну, а что? Мне не сложно, главное задобрить.

— Ну, хорошо. Когда будет, тогда и поговорим. Только фамилию свою скажи, чтобы я знала, на кого галочку ставить.

— Волков я.

— Волков… ну и фамилия, — морщит она нос, — Ладно, так и быть. Будет тебе мой голос. И знаешь, вон ещё к Архиповой зайди, — кивает на соседний дом, — Она тоже за тебя проголосует. Только ты ей рис не вези. Обойдется.

— Вадим? — прерывает воодушевленный поток слов старушки, звонкий голос моей Шапочки.

Одновременно с её бабкой мы смотрим на неё.

В домашней кофте и штанах, с хвостом на макушке, такая охренеть какая домашняя и красивая. Пульс мигом с рельс сходит.

— Привет, Ксеня.

Вместо ожидаемой злости, или нежелания меня видеть, большие глаза удивленно загораются, а губы растягивает улыбка.

— Ты как меня нашёл?

— Аня подсказала.

— Анька-то? — всплескивает руками бабка, — А у неё что, твой номер есть? Вот грымза старая, обошла меня.

— Да нет, ба, — смеётся Ксеня, — Аня — это моя подруга. Помнишь её? Она приезжала со мной.

— Ааа. А это тогда кто?

Стремительно покраснев, Ксеня обнимает её за плечи.

— Я объясню сейчас. Только давай его впустим.

— Ты знаешь его, что ли?

— Да.

— С каких пор ты с депутатами связываешься, Ксенька? Ох ремня тебе всыплю.

— Не надо ей ремня, — тут же стопорю порыв этой вовсе не безобидной, как с первого раза показалось, старушки.

— Это я сама решу, что кому надо, а что нет. Ты, — тычет в меня пальцем, — заходи давай. Нечего на пороге стоять, внимание привлекать. А ты, — указав на внучку, — иди за мной.

Сверкнув в мою сторону смеющимся взглядом, Ксеня кивает мне в сторону зала.

Так, я что-то не понимаю ни черта… Она что, не злится? Я думал, она укатила сюда, чтобы от меня спрятаться… А она вон какой довольной выглядит. И четвертовать меня вроде как не собирается.

Пока раздеваюсь, слышу, как с кухни доносится:

— А ну-ка быстро признавайся, кто это такой?

— Ба, — тихо говорит Шапка, — это Вадим. Он мой… мужчина.

— Мужчина? Этот депутат?

— Да не депутат он, — шипит Ксеня, а я ржу. — С чего ты вообще это взяла?

— Так он мне гречку привез.

— Кто сказал?

— Он сказал.

— Серьёзно?

— Ну да. Но я не взяла. На кой она мне? Я рис заказала.

— Так… погоди, ба. Не знаю о какой гречке речь, но …

— Нет, это ты погоди, Ксения! — строго прерывает её бабка, — Что у тебя с ним? Серьезное что-то?

— Да, — я даже слышу робость в её голосе.

— Насколько? Спишь только с ним, или замуж звал?

— Звал, — врёт Шапка быстро.

— Хм. А ты что?

— А я… думаю.

— Ну… думать это правильно конечно. Мужика надо помариновать, — посмеиваясь, я опираюсь плечом на стену. Ни в какой зал идти мне не хочется. — Но долго думать тоже нельзя. Такого надо хватать горячим, пока другие не заграбастали. Депутат — это всё-таки уровень.

— Ох, ба… Да не депутат он.

— Он станет депутатом, когда я буду рассказывать о нём Аньке и Инке.

Тихо поржав в зажатый кулак, я вхожу на кухню.

— Можно? — стучу костяшками в дверь, — Я тут невольно услышал ваш разговор.

Ксеня, как я и думал, красная как помидор. А её бабка теперь уже смотрит на меня иначе. Придирчивее, чем прежде. Кажется, что еще немного и вцепиться мне в физиономию.

— Подслушивал значит?

— Так вышло. Хочу сказать Вам, баб Саш, ничего что я так? — подойдя ближе, под взглядом женщины Цербера, обнимаю Ксеню за талию.

— Ничего…

— Так вот, Ксеню я люблю. И у меня на неё самые ерьёзные планы.

— Правда? — выдаёт себя Шапка, и тут же прикусывает губу.

— Правда.

— Жениться будешь? — складывает руки на груди баб Саша.

— Буду!

— Когда?

— Через месяц.

— Чегоо? — давится Ксеня, но я крепче сдавливаю её талию, чтобы не палила нас.

Разберёмся во всём потом.

— Месяц — это хорошо. Только учти, Волков, не дай Бог, мою внучку обидишь, я твои яйца в тесте для пирожков использую, усёк?

— Бааа.

— Усёк, — киваю, испытав фантомную боль в тех самых яйцах, о которых она судачит. — Она мне слишком дорого, чтобы её обижать, — а потом склоняюсь и шепчу Шапке на ухо, — и яйца мне дороги.

Ксеня прыснув, смеётся, а баб Саша еще долгую минуту пилит меня глазами.

— Ну, хорошо. Ладно… уговорил. Отдам за тебя Ксеньку.

Облегченно выдыхаю. Надо же, не думал, что еще на моём веку могу встретить человека, который заставит меня напрячься.

— За это и выпьем. Ты голодный?

— Да, — быстро хватаюсь за смену настроения Цербера, — очень.

— Хорошо. Сейчас я тогда накрою нам. Обеденное время на дворе, уже можно и выпить. Ксеня, ты пока открой ворота, пусть свою калымагу загонит. А то скоро народ начнёт собираться у калитки. Они же такие экземпляры только по телевизору видели.

Схватив меня за руку, Ксеня тянет меня к выходу.

— Ты что творишь? — шипит, остановившись в коридоре.

Я же вместо ответа, припечатываю её к стене. Открываю языком пухлые губы и толкаюсь сквозь них в горячий рот.

Замычав, Шапка тут же обнимает меня за плечи и жадно отвечает.

Вот теперь я испытываю настоящее облегчение. Сгребая её в охапку, целую и сжимаю до хруста в костях.

— Зачем убежала? — шепчу гневно, — ремня тебе точно не хватает.

— Так я к бабушке, — оправдывается малышка, — соседка позвонила, сказала, что ей плохо. Я и поехала.

— Трубку почему не брала?

— Я телефон утопила, — морщится виновато. — Простиии.

— Так ты не из-за Карины уехала? — отстраняюсь шокировано.

— Нет, конечно. Делать мне нечего бегать из-за неё. И вообще, — прокашлявшись, она понижает голос так, что мне приходится обратиться в слух, чтобы услышать её, — я подумала и решила, что даже если ребенок это твой, я все-равно буду с тобой. Не хочу тебя отдавать твоей бывшей.

Ну что за девочка? Что за мед для моих ушей?

Улыбаясь, как кретин, достаю из заднего кармана джинсов сложенный в четверо листок и протягиваю ей.

— Читай.

Недоуменно раскрыв его, Ксеня пробегается глазами по тексту. От того, как её глаза счастливо расширяются даже в комнате светлее становится.

Завизжав, она набрасывается на меня, а я ловлю её на руки.

— Тихо ты, щас твой Цербер прибежит и кастрирует меня.

— Неа, я не позволю, — смеётся Шапка, обцеловывая моё