Подарок на свадьбу бывшего - Диана Рымарь

свету сжить? Ведь первая девочка в роду! И без того нам ее никто не доверит, не покажет. Так ты еще… Да как же в твоем больном мозгу мысль такая могла проскочить?!

Голос мой хрипит, ломается, но я продолжаю кричать, собрав последние силы:

— Убьешь ее — потеряешь сына навсегда! Навсегда, слышишь? Он тебя проклянет, от нас отречется! И внучку не увидим никогда! Артур, опомнись! Что ты творишь?!

Надо видеть, как моя отповедь действует на Артура. Лицо его багровеет, вены на шее вздуваются, как канаты.

— Как смеешь ты, тварь, перечить мне? — возмущается Артур.

Смотрит свысока, свирепо смотрит.

Глаза налились кровью, ноздри раздуваются, как у разъяренного быка.

Он сжимает и разжимает кулаки, будто собирается их на меня обрушить. На мою бедовую голову.

Но не обрушивает, видимо еще не все сказал.

— Как смеешь оскорблять меня, мужа своего? — продолжает он, размахивая руками. — Как только язык змеиный повернулся…

А мне бы вроде испугаться надо, но вместо этого внутри смех сплошной.

Истерика, наверное, вот Артур и кажется смешным.

Волосы его седые врастопырку торчат, рубашка из брюк выбилась, пиджак перекосился, а он даже и не заметил.

Удивительное чувство появляется в душе.

Мне не страшно…

В кои-то веки — не страшно! В душе ничего не откликается на его ярость. Нет ни ужаса, ни желания съежиться, спрятаться, попросить прощения. Пустота какая-то внутри, но не болезненная — освобождающая.

— Неужели ж ты девочке недостаточно сделал? — спрашиваю спокойно, даже голос не дрожит. — Неужели ж ты сыну недостаточно нагадил?

— Я сделал? — Артур аж подпрыгивает от возмущения. — Да я пальцем никого не коснулся! Это все ты… Ты!

И вправду я.

Я!

Вина моя, грех тяжкий на душе. Потому что муж велел…

А я десятилетия назад привыкла быть его марионеткой, куклой безвольной на веревочках.

Сколько раз я могла сказать «нет», но не сказала? Сколько раз могла заступиться, защитить, но промолчала?

А ведь он хитер, лис, все моими руками жар загребал. Всегда! Чтобы самому ходить чистеньким.

Но если уж совсем честно… Из глубины души стыд достать…

Завидовала я Рите всегда. Совсем другая у нее жизнь, на мою не похожая. Мать ее любит, пылинки сдувает, речи поддерживающие говорит. Муж ее любит, подарки от души дарит, а не за любовниц прощения просит. И дом хороший, и даже самой горбатиться было не надо, Лусине ей каждый угол языком вылизывала…

При всем при этом Рита еще смела горделиво нос воротить от посиделок со мной, с нашей семьей. Все мы ей были не милы, все Арнака хотела только для себя…

Раздражала она меня этим страшно.

А все же смерти я ей никогда не желала, пусть и делала другое разное, чтобы кровь ей попортить.

Молчала мужнины приказы исполняла, не спорила. Как верная собака. Которая стала на старости лет никому не нужна…

Только вот кому стало хорошо от тех моих деяний? Мне? Арнаку? Или маленькой девочке Миленочке, что при живом отце чуть сиротой не сделалась.

Вина разъедает меня изнутри, как кислота. Жжет в груди, комом стоит в горле. От нее не убежать, не спрятаться — она везде, в каждой клеточке тела.

Перед ней, перед маленькой Миленочкой, перед сыном, которому жизнь испортила.

Перед Ритой, которую простить за счастье с моим сыном не смогла, потому что у самой судьба до дрожи несчастливая.

— Я ни в чем не виноват, — хорохорится передо мной Артур, грудь колесом выпячивает. — Я чист, как слеза младенца. А если эта тварь Рита и тебе на уши присела про ту новогоднюю ночь, то я…

— Про какую ночь? — перебиваю его, и сердце екает.

Неожиданно мне вспоминается одна-единственная новогодняя ночь, что мы праздновали с Арнаком и Ритой. Все было вроде бы хорошо, я очень старалась, чтобы новой невестке было комфортно, радовалась, что сын с ней светится счастьем. Однако, несмотря на все мои старания, после того они ни одного Нового года с нами не встретили, всегда находились какие-то отговорки. То у ее родни планы, то к друзьям пообещали зайти, то просто дома вдвоем останутся — «романтично провести».

От этой их романтики у меня всегда особенно сводило скулы.

Я-то думала — не хотят со старыми родителями скучать. Молодежь же, им веселье подавай, музыку громкую, танцы.

Однако…

Теперь, когда вспоминаю ту ночь…

Я встретила Риту глубоко за полночь в коридоре — испуганную такую, бледную. Из кухни бежала быстро, почти бегом. Платье смятое, волосы растрепанные. А глаза… Глаза, как у загнанного зверя, — широко раскрытые, полные ужаса.

«Что случилось, доченька?» — спросила тогда.

А она только головой замотала: «Ничего, ничего. Просто… устала. Спать пойду».

Потом следом оттуда появился Артур. Самодовольно на меня взглянул и ушел. Я еще удивилась, что они там вдвоем делали. На кухне-то нашей в два часа ночи…

— Что ты ей сделал в ту ночь? — спрашиваю, и голос мой становится совсем непривычным, грозным, требовательным.

Встаю с пола — медленно, тяжело, но встаю.

Ноги дрожат, колени подкашиваются, но держат.

Смотрю на мужа глаза в глаза — я же с ним одного роста почти, когда выпрямляюсь.

— Ничего я ей не делал! — тут же заявляет муж, и в голосе его появляются нотки неуверенности. — А кто что другое будет говорить, врет. Я со всеми невестками вежлив. Они все меня обожают. Все как одна…

Врет, собака.

Я-то знаю, что невестки его терпеть не могут. Уж все уши мне прожужжали, как я с ним живу.

«Как ты терпишь, Мариам-джан? Как можно с таким человеком рядом спать?» — шептали мне на кухне, когда мужики в гостиной сидели.

Хотя добр был с ними, по крайней мере при мне. Подарки дарил, комплименты говорил, внимание оказывал. А они все равно сторонились, детей от него подальше держали.

Только Риту ненавидел всей душой, хотя на людях и демонстрировал радушие.

— Чем же она тебе так не угодила, Артур, что ты ее со свету сжить хочешь? — спрашиваю тихо, но каждое слово, как выстрел.

— А тебе причин мало? — возмущается он, руками размахивает. — Из-за нее наш сын от нас отвернулся…

— Так не отвернулся бы, если бы не разводили их! — стону на выдохе, и боль в груди острая, как нож. — Если б изначально его выбор приняли. Так ты ж не дал…

— Брезгливая она сильно, — бормочет Артур, глаза отводит. — Побрезговала чем-то очень важным, краеугольным…

— Это что же такое краеугольное… — бубню, а у самой мозг работает как заведенный.

Краеугольным камнем Артур всегда себя называл: главу семьи, основу рода,