Попаданка для конунга - Хелен Гуда

— Харальд… — выдохнула я. — Почему ты так говоришь? Почему… почему я?

Он не ответил. Он смотрел на меня, и в его серых глазах бушевала буря. Его пальцы скользнули по моей щеке, зарылись в волосы на затылке. Он притянул моё лицо к себе, я чувствовала его дыхание на своих губах.

— Потому что я… — начал он, и голос его сорвался.

Он не закончил. Он просто наклонился и поцеловал меня.

Этот поцелуй был не нежным. Он был жадным, отчаянным, голодным. Будто он ждал этого мгновения всю свою жизнь. Его горячие, требовательные губы впились в мои, и я почувствовала, как мои колени подкашиваются. Я вцепилась в его плечи, чтобы не упасть, и так же жадно, так же отчаянно ответила.

Вокруг нас не было ничего. Ни комнаты, ни очага, ни мира за стенами. Для меня существовали только его губы, его руки, его сердце, бившееся в унисон с моим.

Когда он, тяжело дыша, с помутневшим взглядом оторвался от меня, я всё ещё чувствовала его вкус на своих губах.

— Вот почему, — сказал он хрипло, касаясь лбом моего лба. — Теперь ты понимаешь?

Глава 15

Я проснулась оттого, что солнечный свет пробивался сквозь щели ставней, рисуя золотые полосы на грубом деревянном полу. В комнате пахло сухими травами и воском — запах, к которому я всё ещё не привыкла, но который уже начинал казаться родным.

Я лежала неподвижно, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри меня всё ещё дрожит эхо вчерашнего вечера. Его губы. Его руки. Его слова.

«Если ты погибнешь, я отправлюсь следом за тобой».

Я прикусила губу и перевернулась на бок, подтянув колени к груди. Сердце забилось быстрее, стоило мне только вспомнить его взгляд — тот самый, в котором бушевала буря. Харальд. Конунг. Суровый воин, которого боялись враги и уважали свои. И он смотрел на меня так, будто я была единственным светом в его мире.

Но почему? Почему я? Я ведь даже не Гертруда, дочь ярла. Я чужая душа, запертая в чужом теле, закинутая сюда какой-то неведомой силой. Если бы он знал правду, отвернулся бы? Или ему было бы всё равно?

Я сжала пальцами край одеяла. Вчера я не ответила ему. Я просто стояла, прижатая к его груди, и не могла вымолвить ни слова. А потом он быстрым шагом ушёл, будто боялся, что не сможет остановиться, если останется ещё на минуту.

— Дура, — прошептала я себе под нос. — Какая же ты дура.

Стук в дверь вырвал меня из мыслей. Я села на постели, поправила волосы, одёрнула рубаху.

— Войдите, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Дверь приоткрылась, и в проёме появилась Виктория. Она держала в одной руке поднос. На нём стояла миска с кашей, лежал ломоть хлеба и кружка с молоком. Вторая рука была прибинтована тугой повязкой к телу, перевязь из грубой ткани удерживала её неподвижно.

Я вскочила с постели и подбежала к ней, прежде чем она успела сделать шаг.

— Ты что творишь? — выдохнула я, перехватывая поднос из её здоровой руки. — Тебе нельзя таскать тяжести! У тебя рука сломана!

Виктория виновато улыбнулась, но с какой-то тёплой искоркой в глазах.

— Я теперь ваш телохранитель, госпожа, — сказала она, и в её голосе послышались нотки мягкого упрямства. — Я должна вам служить. Носить еду, подавать воду, охранять ваш сон. Это моя работа.

Я поставила поднос на стол и развернулась к ней, уперев руки в бока.

— Вот что, — сказала я, и в моём голосе зазвенела та самая интонация, которую я переняла у своей бабки, когда та отчитывала меня за разбитую вазу. — Я кому сказала сидеть и беречь руку! А ну, шагом марш в кресло, чтобы я тебя больше с подносами не видела!

И тут лицо Виктории изменилось.

Сначала она замерла вся, от макушки до пят. Потом её глаза расширились, и она уставилась на меня так, будто увидела привидение.

— Что ты сказала? — спросила она тихо.

— Я сказала… — начала я и осеклась.

Я посмотрела на неё. На её испуганное лицо. На то, как её здоровая рука дрогнула и потянулась к горлу, будто ей не хватало воздуха.

— Боже мой, — выдохнула она. — Ты… ты тоже?

Я почувствовала, как у меня внутри всё оборвалось.

— Тоже что? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— «Шагом марш», — процитировала она, и в её голосе прорезались слёзы. — Это выражение. Моя бабушка так говорила. Она из-под Рязани. Я думала, я одна. Думала, что сошла с ума.

Я шагнула к ней и взяла её за здоровую руку.

— Ты не сошла с ума, — сказала я тихо. — Я тоже оттуда. Из двадцать первого века.

Виктория всхлипнула и вдруг рассмеялась, и в этом смехе звучало облегчение, смешанное с болью.

— Я так и знала, — прошептала она, качая головой. — Так и знала. Ты говорила не так, как местные. И смотрела по-другому.

Я усадила её в кресло у очага, села напротив на скамью и взяла её здоровую руку в свои.

— Расскажи мне, — сказала я, — как ты здесь оказалась?

Виктория глубоко вздохнула и закрыла глаза на мгновение, собираясь с мыслями.

— У меня должна была быть фотосессия, — начала она. — Я работала моделью. Не очень известной, так, на подхвате. Но в тот день мне предложили съёмку в историческом образе. Валькирия, представляешь? Костюм, грим, всё как положено. Я переоделась, загримировалась, приехала на холм за городом. Там был красивый вид, оператор хотел снять закат.

Она сглотнула и продолжила:

— Я стояла на вершине, ветер дул в лицо. Я чувствовала себя такой… сильной. А потом небо потемнело. Ударила молния. Прямо в меня. Или что-то похожее на молнию. Я ничего не поняла. Просто потеряла сознание.

Она открыла глаза и посмотрела на меня.

— А очнулась я на поле. Кругом кровь, трупы, крики. Я была в том же самом костюме, в котором приехала на съёмку. И я ничего не понимала. Меня растолкал старик с добрыми глазами, который спас меня и вытащил из этой мясорубки.

— Свен, — сказала я.

Виктория кивнула, и по её щеке покатилась слеза.

— Свен. Он спас мне жизнь. Он ничего не спрашивал, сказал: “потом расскажешь”, а сам увёл с поля боя. Я была в таком шоке, что первые три дня почти не разговаривала. А он просто сидел рядом и поил меня тёплой водой.

Я сжала её руку.

— Теперь я понимаю, почему ты так