Правила игры - Анастасия Вежина

— Куда ещё, — коротко сказала Ирина. — Она сама назначила эту встречу. Это её бой. И, Максим, если ты сейчас поедешь туда — ты всё испортишь.

— Я знаю.

— Ты не знаешь, — отрезала она. — Ты умеешь быть умным только когда тебе не больно. А сейчас тебе больно, значит ты снова захочешь стать героем. Не надо.

Я улыбнулся одним уголком — не от радости, от того, как точно она видит меня.

— Я не поеду, — сказал я. — Я просто… хочу понимать, сколько это продлится.

— Сколько надо, — ответила Ирина. — Она не будет плакать. Не будет просить пощады. Она пойдёт как на переговоры с Волковым, только ставки там — её жизнь. И твоя тоже, если честно.

Я закрыл глаза. Перед внутренним взглядом вспыхнули кадры — не вчерашние, давние: Питер, коридор отеля с запахом сырости и «старых денег», её пальцы на кружке, которая давно остыла, и то, как она сказала тогда, будто признаётся самой себе: «Я не умею иначе». Я помнил эту фразу не ушами — кожей.

— Ирина, — сказал я тихо. — Ты рядом с ней?

— Я не рядом и не в офисе, — раздражённо ответила она. — Анна вчера сказала, во сколько войдёт, и обещала написать перед встречей. Теперь я просто держу телефон. Вот и всё.

«Вот и всё» — звучало как «я тоже не могу дышать, но делаю вид, что могу».

— Ладно, — сказал я. — Пиши, если что-то изменится.

— Не требуй отчётов, — сразу сказала Ирина. — Это не проект. Это человек.

Я кивнул, хотя она не видела.

— Я понял.

— И ещё, Максим… — её голос стал чуть мягче. — Что бы ни случилось, не делай глупостей.

— Глупости — это мой прошлый отдел, — попытался пошутить я.

— Не смешно, — сказала Ирина. — Держись.

Связь оборвалась.

Я стоял в пустом «Импульсе» и впервые за долгое время почувствовал настоящую беспомощность — не слабость, а отсутствие рычагов. Всё, что я умел в «Векторе», здесь не работало: звонки, папки, согласования, даже правильно выстроенная аргументация. Потому что Анна сейчас была не в цифрах. Она была в решении.

Я вернулся к столу, открыл ноутбук. На экране — новый бриф, новая задача, чужая компания. Я пролистал пару строк и понял: взгляд скользит, мозг не цепляется.

Телефон лежал рядом, экраном вверх. Я смотрел на него так, будто он мог ожить и сказать: «всё хорошо». Или «всё плохо». Любой вариант был бы лучше неизвестности.

Я перевернул телефон экраном вниз.

Сделал это медленно, осознанно, как ритуал. Не чтобы избежать новости, а чтобы не раствориться в ожидании.

Потом снова открыл ноутбук и заставил себя работать.

Минут на десять.

На одиннадцатой я поймал себя на том, что читаю одно и то же предложение в брифе в третий раз. Слова были русские, смысл — где-то далеко.

Я закрыл ноутбук. Встал.

Прошёлся по офису, как по клетке. Бетон под ногами был холодным, воздух — сухим. Где-то в углу стояла кофемашина, и мне захотелось ударить по ней ладонью — просто чтобы услышать звук, который будет зависеть от меня. Но я не ударил. Я налил воды и сделал несколько глотков. Вода была комнатной температуры и почти безвкусной. Но она возвращала тело в реальность.

Анна внутри «Вектора». Одна. А я — снаружи. И это правильно. Это взрослое.

Я повторил это себе, как повторяют правила перед прыжком в воду: не чтобы убедить, а чтобы не забыть технику.

Я вышел из «Импульса». На улице был холодный воздух, который сразу ударил в лёгкие — резкий, честный. Машины шуршали по мокрому асфальту, где-то хлопнула дверь, кто-то смеялся слишком громко для утренней субботы. Город жил, и это было даже полезно: его равнодушие не позволяло мне раздувать свою драму до размера вселенной.

Я шёл домой пешком, потому что движение — единственное, что сейчас не превращалось в попытку контроля. Не к «Вектору». Не в сторону её улицы. Просто — домой.

У подъезда я остановился и поднял голову. Небо было низким, плотным. В окнах напротив мигали телевизоры, кто-то жарил что-то на сковородке, запах жареного лука ударил в нос и вдруг вернул меня в другое время — когда у нас ещё была возможность не скрываться, не выстраивать планы, а просто сидеть на кухне, молчать и слушать, как капает вода из крана.

Я поднялся к себе.

В квартире было тихо и прохладно. Окно в гостиной было приоткрыто — я оставлял так на ночь, чтобы воздух не становился «офисным». Холодный поток тянул по полу и лез под рукава.

Я включил лампу — тёплый свет разлился по комнате, как обещание уюта, которое ты не совсем заслужил. В этом свете дерево казалось живым, стены — мягче, даже тени были не такими угластыми.

Я поставил чайник, но не включил его сразу. Сначала достал пластинку.

Ту самую.

Я не называл её по имени даже в голове. Просто знал: это она. Я включал её тогда, когда всё впервые стало не игрой — когда между нами появилось то, что нельзя было вернуть в коробку «коллеги». Когда она сидела у меня на диване и держала чашку двумя руками, будто боялась отпустить не чай, а себя.

Игла опустилась, и винил тихо хрустнул.

Этот треск был самым честным звуком в моей жизни. Никаких обещаний, никаких угроз, просто: «время идёт». И ты идёшь вместе с ним — хочешь ты или нет.

Я налил себе кофе — не потому что хотелось, а потому что нужно было занять руки. Пальцы слушались, но где-то внутри всё было на пределе, как натянутая струна.

Телефон лежал на столе. Я снова положил его экраном вниз. Потом поймал себя на этом движении и почти рассмеялся. Я уже делал это автоматически, как будто перевёрнутый телефон — это граница. Между мной и желанием ворваться.

Я сел на диван. Взял кружку, сделал глоток. Кофе был горький, горячий, и этот горький вкус вдруг стал единственным доказательством, что я ещё здесь.

Винил трещал, музыка лилась мягко, без напора. За окном шумел город. Холодный воздух из приоткрытого окна касался шеи, и я подтянул воротник свитера — микрожест, который выдавал, как сильно мне не хватает её тепла. Не тела. Присутствия.

Я закрыл глаза и на секунду позволил себе представить: она сейчас идёт по пустому опен-спейсу, где пахнет антисептиком и дорогим кофе, слышит собственные каблуки, ощущает на коже стеклянный холод офисных окон. Она несёт конверт, документы, факты. Она держит лицо.

И, скорее всего, внутри у неё звенит