Грецкий орешек - Ната Вади

— То есть фактически твой бывший муж тебя насиловал? — выдаю как-то обреченно.

Наташа дергается, хмурится и смотрит на меня крайне осуждающе.

— О Господи, Мир, это нельзя назвать так, ты слушал вообще? Если я, например, не хотела, то у нас ничего и не было, никто не брал меня силой…

— Ты его оправдываешь? — у меня челюсть буквально отваливается, а внутри кипит ярость. Не на мою девочку, естественно. Но в том числе на то, что она до сих пор не может назвать вещи своими именами. Ну объективно, блин!

— Нет, дело не в этом...

— А в чем? В чем именно тогда дело?!

— Я говорю лишь о том, что насилием это не было. Не собираюсь спорить с тобой или обсуждать в таком ключе. Точка, — припечатывает Натали и замолкает, надувшись.

Делаю глубокий вдох. Считаю до десяти. Потом до двадцати. Потом, черт всё бери, до тридцати. Нихера не помогает. Говно полное.

— Окей, допустим. Наташ, не пойми меня неправильно, поверь, последнее, чего я хочу, это задеть тебя или расстроить… Но… ты у кого-нибудь просила помощи? Я понимаю, что отец этого урода — важная шишка, но он же не один такой... нашлись бы люди и повлиятельнее.

Наташа издаёт какой-то отчаянный звук. Смотрит на меня, губы кусает, тяжело дышит и не решается что-то сказать.

— Натааааш... — начинаю я, чувствуя, как внутри всё холодеет от очень херового предчувствия.

— Боже, не хочу тебе ничего говорить, потому что ты расстроишься. И это я сильно мягко выражаюсь.

Пиздец. Приплыли.

— Что ж, я уже хочу, к примеру, утопиться с тех пор, как узнал, что просрал пять лет. Хуже, кажется, уже невозможно сделать.

— Черт, Мир… дело в том, что у меня то как раз был один знакомый, который потенциально мог бы как-то помочь. И я попыталась с ним связаться. — Она произносит это так тихо, что я едва слышу.

— И?

— Это был ты, Мир, — она поднимает на меня глаза, и в них столько всяких чувств, что у меня сердце останавливается. — Когда я впервые сказала Льву, что хочу развестись и мы с ним не подходим друг другу. Когда он начал жестко подставлять моих родственников и друзей. Я сразу подумала о тебе. У тебя же дед был далеко не последним человеком в области. Подумала, может, ты сможешь как-то помочь… Написала тебе.

Я резко вскакиваю с места и хватаюсь за голову. Кажется, за последние дни я сросся с этим действием. Конечно, никакого сообщения я не получил. Господи, как же я ненавижу Вяземцеву, кто бы знал! Придушить готов на пару с Наташкиным бывшим муженьком. Если бы узнал тогда, что происходит, клянусь, наизнанку бы вывернулся, но помог, решил. Даже думая тогда, что Иволгина меня киданула. Никакого значения это бы не имело.

— Я бы мог тебя потенциально вытащить из этого ада...

— Мирослав, — чувствую руку моей девочки на плече. Тёплую, дрожащую. — Знаешь, вот если бы да кабы. Кто знает... На тот момент ты уже поступил благородно, просто по отношению к другой девушке. Я же знаю от Юльки, в какую ситуацию попала Алина, ты её спас. Да и не жила я в аду, что ты заладил…

— Спас... — выдыхаю я, и в этом слове столько горечи, что она почти осязаема. — Знал бы тогда, кого я пригрел на груди, в жизни бы к ней не подошёл.

Делаю ещё шаг ближе к моей девочке. Она не отстраняется. Прижимаю её за талию ближе к себе, ошущая, как её тело напряжено, но податливо. Устало опускаю голову и утыкаюсь носом ей в шею. Закрываю глаза, хоть немного стараясь успокоиться насколько это возможно. Мне кажется, пора пропить курс каких-то успокоительных, иначе тупо не вывезу все обрушившиеся на меня новости. Сердце колошматит, пульс отдаёт в висках, и лишь малышка в руках удерживает меня на грани добра и зла.

Её сладковато-фруктовый запах уводит мои мысли в другую сторону, отвлекает. Прижимаюсь губами к её шее — к тому месту, где бьётся пульс. Потом провожу по этому месту языком. Сладко, вкусно, блаженно. Ощущаю, как она шумно выдыхает — сбивчиво, прерывисто — но остаётся на месте, не двигается.

Не отталкивает.

Теряю ориентир, контроль, себя в ней. Второй раз за день прижимаюсь к её губам своими, мне это требуется как кислород. Я уже не смогу вернуться к игнору или наигранной нами обоими неприязни — всё повернулось на сто восемьдесят. Хотя лучше сказать «встало на круги своя».

Наташа не даётся и отстраняется, упирается ладонями мне в грудь, отталкивает.

— Мирослав... — с укором начинает она. Только вот пылающие щёки даже в полумраке вечера выдают девчонку с потрохами.

— Наташ, в этот раз не отступлюсь. По-моему, я уже прямо сказал.

Она мотает головой, отталкивает меня активнее, смотрит как будто непонимающе и очень явно начинает злиться. Взгляд становится более жёстким, а брови сходятся к переносице.

— Я же всё объяснила!

— Так я и услышал, поверь, — боль в голосе скрыть у меня не получается. Она просачивается в каждое слово. — Только вот я не твой бывший муж и никогда тебе ничего плохого не сделаю.

— При чём здесь это? Речь же...

— О сексе? — перебиваю я. — Мы разберёмся.

— Какой же ты непроходимо твердолобый! — она топает ножкой, и это меня исключительно умиляет.

Самая красивая девочка, которая будет наконец моей. Всё исправлю. У нас будет по высшему разряду.

— Я предпочитаю называть это уверенностью, «твердолобость» звучит грубовато, птичка.

Да, моё сознание снова пошатнулось от очередной порции правды. Уверен, что приеду домой и буду миллион раз всё обдумывать и страдать по той возможности, где я потенциально мог бы ей помочь. Но если поддаваться упадническим настроениям, ничего хорошего не выйдет. Я не могу позволить себе утонуть в чувстве вины.

Мы правда во всём разберёмся. Я до боли в этом уверен.

В относительной тишине собираем вещи и садимся в мою машину. К активным действиям я перейду завтра. Сегодня нам обоим нужно переварить весь этот поток информации.

Когда птичка пристёгивается, какое-то время наблюдаю за её движениями: как поправляет ремень, откидывает волосы с лица. Наверное, успеваю слегка залипнуть, потому что прихожу в себя на том, что на меня смотрят, нет, даже гневно взирают красивые светло-карие глазки.

— Что? — шипит Натали.

— Просто чтобы ты была в курсе: я собираюсь за тобой увиваться. Активно. И абсолютно серьёзен, когда говорю, что не отступлюсь.

Наташка в сотый раз закатывает глаза, откидывается на кресло и дует пухлые губы. Прядь волос падает