Первая - Алиса Ковалевская

на тебя глаз. Пары дней не пройдёт, как тебя доставят к нему! Ты его боишься?! — крутанул и заставил смотреть на кабана. — Страшно?! Он — кусок мяса. Хорошего мяса, которое ты завтра пожаришь. А теперь пошла! Вперёд!

Яр ещё раз встряхнул меня и потянул к деревьям. Стоило наступить на подвёрнутую ногу, я взвыла в голос. Рыдания перемешались с жалобным поскуливанием, и, представляя, как выгляжу в его глазах, я ещё сильнее заходилась слезами.

— Достала, — процедил он и, схватив меня, закинул себе на плечо.

Перед глазами замелькала побуревшая трава, обломки палок и мои собственные, свисающие почти до земли, волосы. Мама запрещала мне их стричь — повторяла, что женщин ценят за длинные волосы. И с парнями она мне встречаться запрещала — себя, по её словам, нужно беречь для мужа. И вот он, мой муж, что ли?!

— Я сама лучше, — заёрзала на плече у Яра.

Не ожидала, что он меня услышит и ахнула, оказавшись на земле. Боль от лодыжки разошлась по телу, на миг перед глазами потемнело, а когда темнота рассеялась, я увидела рядом машину.

Мы стояли у достаточно хорошей дороги, и я посмотрела на заросли.

— Я думала, что дорога далеко, — призналась в растерянности.

— Говорю же, ты не умеешь думать. Или делаешь это задницей. Она у тебя хорошая, но используют её в других целях. — Он открыл заднюю дверцу. — Садись и жди меня.

— А ты куда. То есть… вы.

— За кабаном. Не оставлять же его здесь.

— Я не буду его готовить! Вы это серьёзно?! Я…

— Будешь.

— Но… Он же тяжёлый. Как вы его дотащите?

— Хочешь помочь? Давай.

Он смотрел с ожиданием. Даже если бы не нога, я бы не притронулась к кабану.

— Не хочешь, правильно понимаю?

— Не хочу.

— У некоторых народов есть хорошая мудрость — можешь помочь — помоги, не можешь — пройди мимо. В твоём случае это значит — промолчи. Подумай над этим, только головой, а не тем, на чём носишь трусы. Займись делом, — он открыл дверцу ещё шире и кивнул на сиденье.

Я хотела сесть, но так и остолбенела.

В машине стояла детская люлька. Я повернулась к Яру с застывшим на языке вопросом, но задать его не успела — салон наполнил пронзительный плач.

— Отвечаешь за неё головой. Если с ней хоть что-нибудь случится, спрашивать буду с тебя. Всё, давай, — взглядом показал на люльку. — Это должно быть по твоей части.

Я растерялась в конец.

— Почему по моей? Я никогда с маленькими детьми не сидела.

— Ты женщина. Это должно быть у тебя в крови.

— А у тебя что в крови?! Завалить кабана и притащить няньку для своей дочери в берлогу?!

— Вроде того. И, раз уж ты перешла на «ты», можешь продолжать.

— Я не…

Он опять молча показал на люльку с плачущим ребёнком. Серые глаза гневно блеснули, промедление грозило мне неприятностями. Я нырнула в машину, и Яр захлопнул дверцу. Нерешительно я потянулась к кульку с ребёнком.

— Тихо-тихо, — прошептала, взяв кулёк на руки. — Не плачь.

Отодвинула край одеяльца. Оно было тёплое и простое, но на уголочке виднелась вышивка. Я отогнула его.

— Ева, — прочитала вслух. — Ева, — позвала малышку. — Значит, ты — Ева. А я — Камила. Привет. Ярослав твой папа? А где мама?

Малышка заплакала громче, и я покачала её. Господи, что дальше?! Может, я ему нужна в качестве мамы для дочери?! И где тогда её настоящая мать?!

Глава 3

Камила

Пока Яр доставал из багажника вещи, я с ребёнком на руках сидела на старом перевёрнутом корыте.

— Похоже, дождь скоро будет, — сказала малышке, посмотрев на совсем потемневшее небо.

В ответ девочка недовольно поморщилась и вскрикнула. Я попыталась убаюкать её, но она ни в какую не успокаивалась. Я принюхалась.

— По-моему, ей памперс нужно поменять! — крикнула Яру.

— Так поменяй.

— Почему я это должна делать?!

— Потому что она теперь — твоя работа.

— Нормально! — Поднявшись, я подошла к машине и оперлась о неё бедром. — А где её мать?

Ярослав посмотрел на меня с недовольством. Вопрос ему однозначно пришёлся не по вкусу, но ответ получить я хотела. Правда, ровно до тех пор, пока не зацепилась взглядом за лежащего в багажнике кабана и вытекшую из него лужицу крови. Стало дурно, хоть крови я и не боялась. Я поглубже вдохнула.

— Так что с её матерью?

— Меньше знаешь, крепче спишь, — он захлопнул багажник и показал мне на дом.

До крыльца было рукой подать, и я медленно побрела к нему, стараясь как можно меньше опираться на ноющую ногу. Могла поклясться, что Яр смотрит мне вслед и почему-то хотела выглядеть достойно, а не хромающей зарёванной трусихой.

Девочка заплакала пуще прежнего, завертелась в своём одеяльце, пришлось приложить усилия, чтобы удержать её.

— Поменяю тебе подгузник, и ты успокоишься, договорились? — она высвободила ручонку и схватила меня за палец. — Эй, ты чего?

Услышала шаги за спиной. Яр открыл мне дверь. Я подняла голову, и наши взгляды встретились на секунду.

Какая, интересно, у малышки мать? Наверняка красавица — такие, как он, простых не выбирают.

— Её зовут Ева.

— Я знаю.

В молчании повис неозвученный вопрос. Я продемонстрировала вышитые буквы на одеяльце.

— Можно ещё один вопрос? — остановилась в дверях кухни.

— Шкуру с кабана я сниму сам.

Я поморщилась, подавив рвотный позыв.

— Я не про кабана.

— Спрашивай.

— Сколько тебе лет?

— Тридцать шесть. Но тебе это знать не важно.

— А что для меня важно? Ты принёс мне своего ребёнка, других людей тут нет. Что тогда важно? Где все? Если дом ремонтируют, где строители?

Должно быть, Ева решила, что ей уделяют мало внимания, и раскричалась. Её ручки сжались в кулачки, личико сморщилось и покраснело.

Вся в папашу! Как что не по ней — добивается своего. Но памперс поменять правда было нужно, и я, зайдя в кухню, положила её на стол.

Одета она была в розовую распашонку — мягкую и, должно быть, дорогую. На голове был пушок тёмных волос. Дотянулась до ближайшего из принесённых Яром пакета, но памперсов там не было, в следующем тоже. Яр, как на зло, куда-то подевался.

— Лежи тут, — попросила я малышку, шаря по оставшимся пакетам и приглядывая за ней краем глаза. — Нет… Тоже не то, — с поднимающимся раздражением шепнула я и вытащила плюшевую сову величиной с саму Еву. — Боже мой, а это зачем?

— В доме нет игрушек, — раздалось с другой стороны.

Я выронила сову, а сердце едва из груди не