Грешник - Матильда Мартел

Мое сердце колотится о ребра, как заключенный, молящий об освобождении. — Желание, — шепчу я, мои губы касаются решетки между нами. — Мысли, которые сжигают меня по ночам, пока мои простыни не становятся влажными от пота.

Воздух между нами сгущается, насыщаясь благовониями и чем-то еще более темным. Я слышу каждый его вздох, теперь немного затрудненный, ритм соответствует пульсу, бьющемуся у меня в горле. Сквозь решетчатую ширму я вижу, как он сжимает кулак, костяшки пальцев белеют на фоне черной сутаны, ткань туго натягивается на плечах, когда он придвигается ближе.

— Эти мысли... — начинает он, его голос подобен бархату, скользящему по камню. Он делает паузу. Я слышу, как он сглатывает, звук интимный в нашей общей темноте. — Они связаны с другим человеком?

— Да. — Это слово срывается с моих губ, как мольба. Оно висит между нами, трепеща в священном пространстве, тяжелое от веса плоти и запретных прикосновений.

— Кто-то... неподобающий? — Его голос срывается, словно перетянутая веревка, готовая лопнуть.

— Очень неуместно, Отец. — Мой голос звучит как теплый мед, густой и сладкий, растекаясь в пространстве между нами.

Тянется еще одно молчание, упругое и опасное. Деревянная перегородка на ощупь тонкая, как бумага, дыхание Отца Моретти согревает мою щеку сквозь решетку. Кончиками пальцев я провожу по краю коленопреклоненного стула, находя бороздку, гладко вытертую бесчисленными кающимися до меня.

— Для твоего покаяния, — наконец произносит он, каждое слово отмерено, как шаги по тонкому льду, — трижды «Аве, Мария» и испытание совести. Сосредоточьтесь на добродетели воздержания. — Его сутана шуршит, когда он переминается с ноги на ногу, и я представляю, как воротник внезапно становится слишком тесным для его шеи.

Я закрываю глаза, чувствуя, как жар разливается по моей груди. — Да, Отец. — Слова на моем языке отдают капитуляцией.

— Иди с миром, — тихо бормочет он, но мир — последнее, что я чувствую, когда осеняю себя крестным знамением и шепчу:

— Аминь, — мой голос едва слышен.

Я выскальзываю из исповедальни, тяжелая деревянная дверь слегка поскрипывает, когда я вхожу в прохладный, безмятежный воздух церкви. Мои ноги двигаются почти сами по себе, неся меня к пустой скамье, где я опускаюсь на колени, полированное дерево становится гладким под моими пальцами. Мои губы тихо произносят знакомые слова «Аве Мария», но мой разум остается привязанным к нему. К нам. К мучительной невозможности всего этого.

Когда я наконец поднимаюсь, чтобы уйти, я чувствую его взгляд еще до того, как вижу его. Стоя в парадном дверном проеме церкви, наполовину окутанный тенью, отец Нико наблюдает, как я спускаюсь по истертым каменным ступеням. Наши взгляды встречаются всего на мимолетное мгновение — достаточно долгое, чтобы мы оба молча осознали, что произошло в этой полутемной тесной кабинке. В чем признавались без необходимости в словах.

Я отворачиваюсь первой, вступая в золотые объятия послеполуденного солнца. И все же я чувствую, что его взгляд задерживается на мне, следит за каждым моим шагом по мощеной улице. Это ощутимый груз у меня между лопатками — тяжелее, чем бремя вины, но слаще, чем обещание отпущения грехов.

Глава 4

Нико

Тени в церкви сгущаются с наступлением ночи, и я оказываюсь один в священной тишине. Укладывая сборники псалмов, я слышу, как скрипит тяжелая дубовая дверь — звук, которого я ожидал со стыдливым нетерпением.

Катерина проскальзывает внутрь, как видение, ее силуэт четко вырисовывается на фоне угасающего янтарного света. Коробка в ее руках прижимается к груди, заставляя спину слегка выгнуться, когда она уравновешивает ее вес. Мой пульс стучит под воротником, по шее поднимается жар.

— Отец Моретти, — говорит она шепотом, который каким-то образом заполняет сводчатое пространство, огибая колонны и находя меня. — Надеюсь, я вам не помешала.

— Вовсе нет, — отвечаю я, мои ноги уже несут меня к ней, влекомые каким-то невидимым течением. — Позволь мне помочь тебе.

Сегодня вечером она одета просто — темные джинсы, облегающие изгиб бедер, и кремовый кашемировый свитер, на котором отражается золотистый свет свечей, мягкая ткань облегает ее силуэт. Ее волосы свободно спадают на плечи волнами красного дерева, которые, как я представляю, были бы похожи на шелк между моими пальцами. Я заставляю себя отвести взгляд, но не раньше, чем улавливаю аромат ее духов — что-то с жасмином и ванилью, которое, кажется, витает в священном воздухе между нами.

— Еще несколько вещей из шкафа моей матери, — объясняет она, ставя коробку на скамью. Ее тонкие пальцы касаются полированного дерева. — В последнее время она увлекается минимализмом.

Я киваю, прекрасно зная, что «минимализм» Марии Бенетти, скорее всего, предполагает замену дизайнерской одежды прошлого сезона на одежду нынешнего. Бенетти ничего не делают наполовину — особенно когда дело касается красоты.

— Ваш вклад всегда ценится, — говорю я, сохраняя то, что должно быть профессиональной дистанцией. Однако мое тело предает меня, когда я оказываюсь достаточно близко, чтобы почувствовать тепло, исходящее от кожи Катерины.

Катерина движется к вотивным свечам, ее бедра покачиваются под темной джинсовой тканью при каждом неторопливом шаге. Она достает из кармана хрустящую двадцатку, пальцы задерживаются на потертой коже, словно прикасаясь к воспоминаниям. — Я хочу зажечь свечу за свою бабушку, — говорит она медовым от горя голосом. — Сегодня прошло три года.

Я смотрю, как она опускается на колени, ткань ее джинсов туго натягивается на бедрах. Ее спина изгибается в мольбе, совершенной дугой преданности, от которой мой воротник внезапно становится тугим. Ящик для пожертвований принимает ее подношение с металлическим вздохом. Когда она берет тонкую свечу между пальцами, я ловлю себя на том, что заворожен изяществом ее руки, тем, как заметно трепещет пульс на запястье. Пламя переходит от одной свечи к другой — интимный огненный поцелуй, который освещает впадины ее скул, придавая ей золотистый оттенок.

То, что происходит дальше, разворачивается как в замедленной съемке. Когда Катерина поднимается, ее кашемировый рукав — мягкий, как грех, — задевает одну из высоких свечей в колонне. Он раскачивается, затем с ужасающей грацией опрокидывается. Горячий воск, прозрачный и блестящий, как пот, стекает вниз ручейками, которые плещутся в опасной близости от вышитого алтарного полотна — нитей, которые пережили столетия и были привезены из Италии.

— Нет! — выдыхает Катерина, бросаясь вперед с голыми руками, растопырив пальцы, словно молясь.

Я бросаюсь к ней, хватая за запястья, прежде чем она успеет обжечься. Жар разливается между нами, когда мои пальцы обхватывают ее тонкие косточки. — Не трогай, — предупреждаю я хриплым от беспокойства голосом, удерживая ее дрожащие руки в своих.

Ее пульс учащается под