Вольтанутая. От нашего мира - вашему - Вера Платонова

— Вот, проветриваю! — объясняю я ему, медленно пячусь назад.

Толик завершает свои снежные омовения и возвращается ко мне, с интересом разглядывая.

— Как зовут?

— Сапсан-слюха, убийца чебурашки! — выпаливаю, как на духу.

Знаете, тут уж как в известной песне: с волками жить, по-волчьи выть.

— Это я понял, — смеётся он, ощупывая свой разбитый нос. Под глазом налился лиловый пунш. — Имя твоё как, красавица?

— Анастасия, — а сама вглядываюсь.

Что-то с Толиком не то стало, как будто искра интеллигента в глазах мелькнула.

— А-нэ-сте-зия, — произносит он вдумчиво, по слогам. — Красиво!

— Мне тоже нравится, — отвечаю.

— Голодная?

— Угу.

Он делает несколько ритмичных ударов маленькой деревянной палочкой о серебристое блюдце, и звон бьёт по ушам, разливаясь по всему жилищу, причём, судя по недовольному мурчанию за перегородкой, хвостатому сторожу этот звук тоже не по душе.

Спустя минутку один бородач бесшумно вносит большое блюдо из того же бежевого материала, который меня удивил уже сегодня своей лёгкостью, на блюде горками навалена разная еда. Следом за ним заходит следующий и ставит большой кувшин и два стакана рядом с нами, прямо на шкуры. Оба также тихо уходят.

— Ешь, это вкусно, — говорит Толик.

Я очень голодна, но то, что находится на блюде, кажется совсем уж непонятным. Бурые комочки, грязь в бежевой тарелке, что-то похожее на недоросли, а ещё маленькие кирпичи. Может, они так шутят? Я тут в конце концов сапсан, или шутиха им какая? Будут сейчас всем племенем подглядывать, как я эти кирпичи жую, и хихикать.

Поэтому наблюдаю за вожаком.

— Да не отравлю, Анэстезия, ешь, — видит он мой пристальный взгляд.

— Ты первый, — бурчу с недоверием.

— Ладно, — он берёт «кирпич», кладёт сверху на него «недоросль» и демонстративно откусывает от него. — Хорошо! Сломанный нос немного мешает.

— Ну-ка, — я делаю ровно то же самое. Текстура у «кирпича» мягкая и воздушная, как будто суфле, а вкус слабо выражен, хлебно-ореховый такой. А вот недоросль — на сыр-косичку похожа, тоже с ароматом копчения. — Съедобно.

Он одобрительно кивает, и мы молча жуём. Я пробую по очереди всё. Не то чтобы в восторге от блюд, но, в целом есть можно.

Толик культурно наливает мне в стакан ту же шакшуку, какой пыталась недавно напоить Кири.

— Спасибо, я лучше снега поем, — отказываюсь скромно.

Мысли думаю такие: раз уж мне не избежать поруганной чести на фиолетовых шкурах, так хоть не рожать бородатого малыша сразу. Вот прямо сейчас не готова.

— Снег за шатром лучше не есть, — потупив взор, сообщает этот новый культурный Автолик.

— Слава, слава Автолику, — топчется кто-то возле входа в комнату. Мурло издаёт ленивое «мау».

Толик нехотя оставляет еду и топает к гостю.

— Чего надо, чего надо? — спрашивает он недовольно у незваного посетителя.

— Немного обидно, немного обидно Лунгарику, — говорит гость, которого я определяю как уже знакомого мне Шкуру.

— А? — уточняет Толик.

— Убийцу че-бу-раш-ки Лунгарик первый. Нашёл. Первый. Принёс.

— Ты драку до успячки был? — спрашивает снова волшебным образом отупевший Толик.

— Был, был, — кивает Лунгарик-Шкура.

— Иди, — коротко приказывает Толик.

— Немного оби…

— Кири можно Поргену. А Лунгарику?

— Иди! — рявкает Толик.

Лунгарик уходит, не переставая с обидой бормотать себе под нос.

— Феритинитовые скрижали! — вздыхает Толик, усаживаясь на шкуры и возвращаясь к надкушенному «кирпичику». — Поесть не дадут, беспокойный народец.

— А можно вопрос, можно вопрос? — спрашиваю я, заразившаяся за полдня аборигенской манерой не повторять-не повторять.

— Давай, — милостиво кивает он.

— Это вы так по-дурацки разговариваете, когда в компании больше трёх человек только? А вдвоём можете нормально?

— Нет, Анэстезия, здесь другая история.

Тут Толик на моих округлившихся от удивления глазах отклеивает свою золотую бороду от совершенно гладкого подбородка, который долго и с огромным наслаждением чешет.

Глава 5

Засланец

— У вас борода отклеилась! — сообщаю вежливо.

— Да? — удивлённо смотрит он на золотую мочалку в руке. — А я и не заметил! Шутка!

Треплет он меня снова за кончик носа. — Не растёт у меня борода от природы, так, под местных мимикрирую. Я ведь тоже из другого мира.

— Слюх? — уточняю я.

— Ну почему же сразу «слюх»? Засланец. Если я не ошибся в подсчёте, портальная капсула должна прибыть за мной в ближайшее время. Феритинитовые скрижали, как же я хочу домой…

Он вытирает лоб бородой и мечтательно вздыхает:

— Так хочется полежать на склонах Песчаного холма с ледяным акрофапиксом в руках, полистать хроники бытия, зарубиться в маругу с парнями, а вечерком телепортнуться к мамуле на бельдежки. А не вот это вот всё…

— Да! — поддерживаю я. — У меня крёстная тоже такие пельмешки делает, закачаешься! А мама — блинчики. Хотя тут тоже миленько, пушистенько так! А вы откуда, если не скелет?

— Аята. Параллель 12.01-Ка-Тен, — гордо выпятив грудь, сообщает он. — Самая развитая цивилизация — наша. Бережное отношение к другим народам и мировым культурам, мудрая политика невмешательства, незаметные методы исследования. — Он выдаёт белоснежную улыбку, как из рекламного ролика. — Я зондировал здесь почву на феритинитовый след. Но из-за того, что тут время идёт хаотично, то мог ошибиться в занесении данных в таблицу и просчитаться с капсулой телепорта. Пришлось поселиться у пространственно-временной «норы», чтобы не прокараулить магнитный всплеск, который вызовет активирование капсулы, и случайно стать вожаком местного населения.

— А как же конец света? — удивляюсь я. — Вы что же, его не можете победить? Вы же развитый и сильный?

— Анэстэзия, политика невмешательства в узкомировую историю — базовый постулат аятов. Понимаешь, что такое постулат?

— Конечно, — краснею. — Я с детства очень начитанная и у меня развитый лепрекон.

Козыряю терминологией, чтобы знал, что у нас на филфаке тоже не дураки учатся. А то расхвастался тут своей Аятой!

Толик от таких сложных слов впадает в прострацию, и даже слегка недоумевает.

— Я вообще очень эпидуральная, — добавляю, чтобы окончательно добить задаваку.

— Это точно так называется? — Толик широко открывает