Страх и другие языки любви - Аведа Вайнс

— А... это что?

Кошмар не оборачивается к нему.

— Ужас, — еще одна жуткая улыбка. — Вы не можете его вспомнить.

Это правда: не могут. Не могут вспомнить ни одного подобного существа в своих снах до этого, но, если следовать логике... ночной ужас. Это объясняет годы лунатизма, партнеров, которые будили их, ворча о бессвязных словах, которых Элиа не могут вспомнить. Это был он; это был Ужас. Застрявшая в их разуме вещь, которую они не могут вспомнить.

Кошмар берет их подбородок в свои руки, и щупальце Ужаса касается их спины.

— Если вы не хотите бежать спасая свою жизнь... есть и другие вещи, которых стоит бояться.

Ужас сплетается плотнее позади них, обвивая их грудь конечностями, которых они не могут видеть. Отростки крепко держат их, обвиваясь, пока они не оказываются замурованы, прижаты к твердому телу, когда тени касаются их плеч сквозь прорехи в рубашке.

Они втроем ждут, когда Элиа закричат. Издадут хоть какой-то звук, свидетельствующий об опасности, но они сами поражаются, когда ничего не происходит.

— Вы можете говорить, малыш? — спрашивает Кошмар.

Их горло сухое, как стебель кукурузы, прорастающий из самых глубин.

—...да.

— Вы хотите, чтобы он остановился?

Ужас терпелив, он одаривает кожу Элиа легчайшей пыльцой, пока те не вздрагивают. Достаточно, чтобы перехватило дыхание, подбородок все еще балансирует на когтях Кошмара. Это их сон; они могут превратить его в любое видение, любую форму. Они могут сбежать. Они могут всё закончить.

—...нет.

Удовлетворенный смешок раздается позади них, звук, который исчезает в провалах их памяти, и улыбка Кошмара врезается глубже.

— Хорошо.

Террор сжимает ее в последний раз, прежде чем исчезнуть, и Элиа остаются наедине с привычным ощущением: пробуждение, будучи растерянной, сбитой с толку и не уверенной в том, что все это им не приснилось. Кошмар вытягивает их из тумана, постукивая ногтями под челюстью.

— Вы снова побежите, котенок. И на этот раз, когда мы вас поймаем...

— Если.

Каждый глаз на деревьях устремляется на них. Голова Кошмара дергается, не сводя глаз с губ Элиа и бунтарских слов, вертящихся на кончике их языка. Они смеют снова поправить Кошмар, беря свою жизнь в собственные руки.

— Если вы меня поймаете.

Улыбка Кошмара становится шире, наслаждаясь грубыми, неотшлифованными чертами Элиа. Как будто она хочет разорвать их красивую упаковку, чтобы распробовать этот укус. Даже после заверений в том, что им ничего не угрожает, Элиа не могут быть уверены. Они вздрагивают от прикосновений когтей и ощущают, сладкое тепло дыхания Кошмара, когда он говорит с пугающей уверенностью.

— Когда.

Дрожь сотрясает их, усиленная ветром присутствия Ужаса, поцелуем теней, прежде чем Кошмар убирает свои когти.

— Когда мы вас поймаем, мы не просто будем мучить вас, — в животе Элиа разливается жар, словно в металлическую вилку ударила молния. — Гораздо хуже.

Их сердце колотится — предательская штука, надеющаяся вопреки всякому здравому смыслу, что эти слова — не столько угроза, сколько обещание.

— А что, если я захочу, чтобы это прекратилось?

— Прикажите себе проснуться. Вы исчезнете, вернетесь в свой дом, — улыбка Кошмара становится шире. — Хотя я не могу обещать, что потом вы сможете нормально спать.

По какой-то невыразимой, тревожной причине от мысли покинуть это место их начинает мутить. Но Кошмар не дает им шанса задержаться на этой мысли, потому что он снова наклоняется ближе, и присутствие Ужаса растворяется в белом шуме.

— А теперь... — голод стекает по лицу Кошмара, как краска, заостряя ряды зубов, когда он широко раскрывает рот. Когти тянутся к кукурузному полю в приглашении, пока его плечи чудовищно горбятся.

Элиа поднимаются. Медленно, всё еще наблюдая за Кошмаром, ожидая, когда захлопнется ловушка. Но Кошмар не двигается: только поворачивает голову, чтобы смотреть, как они пятятся назад сквозь грязь, цепляющуюся за их лодыжки. Ужас обволакивает их со всех сторон, словно тени и размытые силуэты, и оглушительно гудит в ушах.

Здесь нет никаких признаков подвоха — не то чтобы Элиа могли что-то сделать, если бы подвох и был. Если бы они разбудили себя, то, может быть... но слова не приходят. Глаза на деревьях следят за отступающей фигурой Элиа, но Кошмар не двигается, просто задерживается на мелководье, голос тянется, как колючая проволока.

— Бегите так, словно почувствовали вкус смерти.

Их тела вздрагивают от угрозы, а между ног нарастает желание. Затем Кошмар облачается в ужасающую форму, кружащийся образ, вытянувшийся в воздух. Ветер проносится по болоту, туман клубится, образуя облака, проносящиеся мимо них, и ноги Элиа начинают отрываться от земли. Они словно падают, стремительно проносясь по воздуху в кошмарном сне, пока Элиа не вырываются из туннеля и не мчатся обратно сквозь кукурузу.

Позади нет ни звука. Никакого движения, только постоянный стук их ног, пока они не отдаляются на достаточное расстояние, чтобы остановиться и перевести дух. Легкие горят, когда они тяжело дышат и поднимаются на носочки, ища место, где можно спрятаться. Поместье должно быть где-то рядом. И...

Теплица, ее стеклянный пик поблескивает над стеблями. Элиа меняют направление, тихо и осторожно петляя сквозь кукурузу, в то время как набухающая энергия чего-то приближается. Ветер лениво гуляет по верхушкам стеблей, волны и рябь несутся к краям поля. Но что-то движется в глубине, и теперь... Элиа точно знают, что это такое.

Ржавая дверь теплицы скрипит на петлях, когда Элиа наваливаются на нее плечом, заставляя холодный пот проступить по всему телу. Им остается только втиснуться внутрь и молиться, чтобы звук не был слишком громким, и монстры его не услышали. Но в глубине души какая-то бесстыдная часть их самих молится, чтобы они услышали.

Теплица заросла, окна выбиты, горшки разбиты, а лозы обвиваются вокруг лодыжек Элиа. Легким шагом они крадутся сквозь сплетение сорняков, пробираясь глубже к центру здания.

Что-то шуршит за разбитым окном: низкое гудение, такое ритмичное, что звучит почти как колыбельная. Ужас пронзает Элиа, заставляя их ноги двигаться быстрее, пока они пробираются все глубже в темноту.

В таком виде они слишком уязвимы. Пригнувшись, ползя на четвереньках, раздвигая корни и стебли и молясь, чтобы растения возвращались на место. Ужас мог бы схватить их сзади: прижать за бедра и вмять в грязь, и от этой обжигающей мысли у них почти подкашиваются ноги.

Их ладони вдавливаются в землю, глаза напрягаются в тусклом свете, пока пальцы не проскальзывают сквозь лозы в пустоту — дыру под одним из столов, затянутую паутиной растений, спрятанную среди мусора.

Элиа дюйм за дюймом заползают внутрь и прижимаются спиной к прохладному камню, подтянув колени к груди и затаив