Страх и другие языки любви - Аведа Вайнс

болотных деревьях становится глазом, смотрящим на них. Существо двигается — но нет никакого момента между одним шагом и следующим, только мерцающий образ, прежде чем его лицо повисает перед ними. Оно приподнимает подбородок Элиа кончиком когтя, который высекает каплю крови из их кожи, — Не боитесь, — монстр звучит почти... очарованным. — Не так, как раньше.

Желчь подступает к горлу Элиа: это не так, как раньше. Это не тот кошмар, к которому они привыкли.

Монстр убирает коготь и опускается на колени, тянясь к запястью Элиа: сломанному, бесполезно прижатому к груди. Адреналин начинает спадать, и Элиа шипят, инстинктивно отшатываясь, но существо остается невероятно неподвижным. Мельтешит между ужасающими формами, от которых у Элиа колотится сердце, визжащими банши и сотней рук... но оно никогда не двигается к ним.

Они оба остаются в таком положении. Пока Элиа не протягивают руку, все еще крепко сжимая ниже запястья. Существо смыкает когти вокруг их предплечья, поглощая его, прежде чем черные линии расползаются по венам Элиа. Они дергаются, но существо не шевелится, просто позволяет тьме просочиться в них.

А затем — боль уходит.

Проходит еще мгновение, прежде чем зверь убирает руку, царапая кожу Элиа когтями просто для того, чтобы увидеть, как они вздрогнут. Гончар и глина: Элиа, гордо лежащие на земле, и порождение их разума, мерцающее в пугающих формах перед ними. И второй монстр за их плечом, тот, который оставляет Элиа пустыми и сбитыми с толку, кружащий в тенях позади них.

Элиа ждут, когда упадет второй башмак, когда когти полоснут по горлу. Этого не происходит... пока. Глупый вопрос поднимается к их губам, и странное, туманное спокойствие развязывает Элиа язык.

— Что... теперь будет?

Чудовище снова встает, и на этот раз продолжает подниматься. Всё выше и выше, пока не возвышается над ними на тысячу этажей в небо — затем мерцает, возвращаясь к почти человеческому росту с одним-единственным, леденящим душу словом.

— Бегите.

Зверь дергается к Элиа, заключая их тело в клетку огромных когтей, достаточно близко, чтобы сожрать их челюстью, которая растягивается до самой земли. Но несмотря на то, как их пятки впиваются в болото, умоляя сбежать, Элиа отказываются. Не сжимаются, когда монстр тащит свое тело к ним, так близко, что они делят одно дыхание.

—...Мы больше не побежим.

Губа существа изгибается в той же леденящей душу улыбке. Сердце Элиа трепещет в горле, как птица, пытающаяся вырваться из клетки, но они не дрогнут. Не отстраняются, лицо согрето дыханием зверя, в нескольких дюймах от того, чтобы он щелкнул зубами; этот страх питает странный аппетит, о котором Элиа и не подозревали.

— Мы уже делали это. Снова и снова, — Элиа не позволяют голосу дрогнуть. — Мы больше не играем в твою игру.

Настолько сосредоточенные на существе перед ними, что забывают о другом: теневом, одурманивающем монстре, который приближается достаточно близко, чтобы коснуться. Дрожь сотрясает Элиа, но они не могут посмотреть. Не могут сказать, что страшнее: смотреть, как монстр снова ускользает из поля зрения, или мысль о том, чтобы увидеть его целиком в первый раз.

— Мы больше не побежим, — выплевывают Элиа, их сердце выковывает их волю, как железо. — Так что, если ты просто играешь с едой перед тем, как убить нас, или...

Все цикады замолкают. Ветер исчезает. Болотные воды замирают. Даже облака наверху останавливаются, раскаты далекого грома испаряются. Элиа не могут прочесть никакого выражения на коронованном лице монстра, но его рот кажется другим: более сжатым, стиснутым, озадаченным по краям.

— Мы не хотим... причинять вам боль.

Невероятно. Разум Элиа должен быть извращен, чтобы создать этот нелепый сценарий, исходящий от существа, которое охотилось на них. Но... его укус не причинил боли. Они вспоминают это, как только проталкиваются сквозь страх. Как только позволяют своему телу чувствовать, а не цепляться за выживание.

И существо исцелило их. Любопытная мысль застревает в их голове, и словно монстр может ее прочесть, он поднимает длинный палец, чтобы убрать мокрые волосы с их лица. Когти обводят линию роста волос, как будто он может срезать их выражение лица... но он этого не делает. Он наклоняется ближе с пустым пространством над ртом, глаза наблюдают из ствола каждого дерева.

— Мы хотим вас напугать.

Ужас сжимает желудок Элиа и умоляет их отползти назад, спотыкаясь, встать на ноги и бежать со всех оставшихся сил. Они подавляют его; пытаются не кричать в лицо монстру, от которого они бегали годами, ужасающему зверю, который обращается с ними с равной долей жестокости и заботы.

Голова Элиа наклоняется, и то же самое делает существо — зеркальное отражение их замешательства. Как будто Элиа должны понять это без объяснений монстра.

— Если перестанете существовать вы, перестанем и мы.

Невидимое существо позади них теперь ближе, прямо за плечом, и они мельком замечают что-то похожее на клубящийся дым на периферии зрения. Но они не двигаются: не шевелятся. Не поворачиваются к нему.

— Потому что вы не настоящие, — увиливают они. Отчаянно желая, чтобы это было правдой. И ничего не могут с этим поделать.

Смех доносится до нас от коронованного чудовища, доносится из-за них, из кукурузных полей, пока все вокруг снова не оживает: в болоте квакают лягушки, вдалеке пролетает стая птиц.

— Уверяю вас, питомец... — коготь, который так нежно касался, ударяет по их щеке. Они морщатся, шипя сквозь зубы, когда кровь стекает по челюсти — но боли нет. — Мы так же реальны, как и вы. И мы — часть вас, как никто другой.

Зловещая ухмылка монстра ползет вверх, и существо позади Элиа прижимается ближе, как будто оба зверя могут это почувствовать: темное, горячее нечто, низко горящее в животе Элиа. Проклятое, невозможное чувство, что-то, до чего они не должны были бы дотянуться посреди своего ужаса. И всё же оно расцветает, толкаясь у основания позвоночника и сжимаясь всё туже. Внезапный, тревожный жар от привязанности к кому-то еще.

К чему-то еще.

— Что вы такое? — в голосе Элиа жалкое оправдание, в котором сквозит вульгарная похоть.

Рот существа скрипит, растягиваясь в улыбке.

— Кошмар, — а затем звучит угрожающий рокот, который больше похож на пылающее обещание: — Ваш худший кошмар.

Страх ползет по горлу Элиа, смягченный лишь внезапным знакомым чувством. Без сомнений, они знают Кошмар. Знают, что он один из тех существ, которые гонялись за ними по кукурузному полю столько, сколько они себя помнят. Глаза Элиа дергаются, отчаянно пытаясь поймать взгляд другого зверя за их спиной. Смутный призрак: тот, что рябит в воздухе, всегда за пределами человеческих