Не его тип - Алиса Коршунова

Он заглянул внутрь. Элис сидела с прямой спиной, держа фарфоровую чашку. Её лицо было бесстрастной, вежливой маской.

Она выслушала многословную тираду свекрови, дала ей закончить, затем мягко, но недвусмысленно поставила чашку на блюдце. Звон был ясным, как удар маленького колокольчика.

— Ваши пожелания приняты к сведению, миссис Холт, — произнесла она ледяным, отточенным тоном, от которого, как показалось Лайаму, даже его темпераментная мать на секунду съёжилась. — Теперь, если позволите, у меня запланировано занятие.

Она вышла из гостиной, встретившись с ним взглядом в дверях. Ни тени смущения, ни намёка на расстройство. Только всё та же непроницаемая, ледяная ясность.

И в этот миг Лайам, к своему удивлению, почувствовал не раздражение, а искру чего-то нового — мимолётного, холодного уважения. Возможно, его тихая мышь обладала когтями. Просто до поры до времени она их прятала.

Глава 5

Он обнаружил, что его тихая жена — единственная, кто не хотела от него ничего. Это изменило всё

Так, в размеренном, почти монотонном ритме, текли недели, сложившиеся в полгода совместной, но раздельной жизни. Элис Вандерлин, теперь Холт, стала призраком в собственном доме. Она скользила по полированным мраморным полам бесшумно, словно не касаясь их поверхности. Её прогулки по саду, разбитому в строгом викторианском стиле, были неспешными и одинокими.

Иногда к ней приезжали подруги — такие же тихие, бесцветные девушки из её прежнего круга. Их встречи проходили за закрытыми дверями её личных апартаментов, и оттуда не доносилось ни смеха, ни оживлённых споров, лишь приглушённый, неразборчивый шёпот, похожий на шелест страниц в старой библиотеке.

Лайам видел её в основном за ужином, который они изредка, по негласному графику, делили в просторной столовой с видом на залив. Она сидела напротив, отрезая крошечные кусочки от еды, словно каждый из них нужно было взвесить и оценить. Её аппетит был птичьим, несущественным.

Он пытался заводить разговоры — о новостях, о погоде, о недавно купленной отцом картине. Она отвечала односложно, вежливо, но с таким окончательным видом, что любая тема умирала, едва родившись. Как только возникала возможность — обычно после десерта, который она часто игнорировала, — она мягко клала салфетку рядом с тарелкой, произносила:

— Если ты не против, я ухожу.

И исчезала, растворяясь в полумраке коридора.

К своим родителям она наведывалась редко, и каждый такой визит, как он замечал, оставлял на ней след почти физической усталости. Зато сэр Реджинальд и Лаура Вандерлин, окрылённые новым финансовым положением, открыли для себя новый вид спорта — выпрашивание средств у зятя.

Они не беспокоили Элис, понимая, что это бесперспективно. Вместо этого они с завидной регулярностью появлялись в его офисе в небоскрёбе в деловом квартале.

То им были нужны деньги на «достойную» свадьбу Фелиции, которая, по словам Лауры, «должна хоть немного компенсировать ту скромную церемонию, на которую вы с Элис согласились». То сэр Реджинальд, с важным видом разворачивая какой-то пожелтевший свиток, предлагал вложиться в «уникальный бизнес-проект» — сеть бутиков по продаже антикварных пуговиц и галантереи XVIII века.

А однажды они притащили с собой молодого человека в бархатном пиджаке, пятого кузена Элис, «гениального художника-абстракциониста, которого просто не оценивает закостенелый арт-рынок». Когда Лайам взглянул на «мазню», представлявшую собой хаотичные брызги краски на холсте, его терпение лопнуло.

— Уникальность, — сказал он холодно, отодвигая от себя фотографии работ, — измеряется не степенью родства, а талантом. Это не искусство, сэр Реджинальд. Это диагноз. И я не собираюсь финансировать чью-то терапию красками.

Оба Вандерлина замерли, лица их побелели от возмущения. Лаура выпрямилась, приняв вид оскорблённой королевы.

— Я начинаю сомневаться, Лайам, — прошипела она, — что для нашей Элис мы нашли достаточно… воспитанного джентльмена. Человека с подлинным уважением к тонкой душевной организации.

Лайам только усмехнулся, чувствуя, как нарастает волна презрения.

— Ваша дочь обеспечена лучше, чем все ваши предки вместе взятые за последние двести лет. Не пытайтесь продать мне воздух. Дверь там.

Они ушли, оставив после себя шлейф дешёвого пафоса и раздражения. Этот инцидент докатился и до его матери. Майра Холт, узнав, что сын «обидел старинную семью», устроила истерику по телефону, требуя извинений. Лайам не извинился. Он бросил трубку и отключил мобильный на сутки.

Но настоящий шторм бушевал на другом фронте. София. Софи, которая с самого начала знала о браке, но, похоже, воспринимала его как временную, досадную формальность.

Сначала её намёки были игривыми, почти милыми. «Когда же ты разведёшься со своей музейной экспозицией?» или «Мне надоело быть твоим грязным секретом, Лай». Потом игривость сменилась требовательностью. Подарки — сначала бриллиантовые серьги, потом машина — перестали работать. Они лишь разжигали её аппетит.

Однажды вечером в её лофте, заваленном дизайнерскими вещами и пустыми бутылками, она, наконец, взорвалась. Её красота, обычно такая ослепительная, исказилась гневом.

— Удобно устроился, — шипела она, расхаживая перед ним, как разъярённая пантера. — Завёл себе тихую, послушную куколку для выставки. Ухаживаешь за ней, полируешь, а мне? Мне достаются жалкие подачки между деловыми встречами! Ты думаешь, я этого не вижу?

— Софи, не начинай, — устало сказал он, массируя переносицу. Скандалы выматывали его больше, чем любые переговоры.

— Не начинай?! — Она резко остановилась перед ним. — Я устала ждать, Лайам! Хочешь продолжать получать то, что я тебе даю? Тогда разводись. Или, если твоя совесть не позволяет бросать недоделанную принцессу, — её губы искривились в злой усмешке, — пойди и займись наконец своей женой. Может, поймёшь, что спящая красавица — это скучно. А мне надоело быть твоим адреналиновым шприцем.

В её словах была мерзкая, отвратительная правда. Она била точно в больное место — в его собственное удобство, в его трусливое желание иметь и то, и другое, не платя по счетам.

В тот момент он посмотрел на неё — на её сверкающие глаза, идеальный макияж, на губы, которые так часто целовал, — и не почувствовал ничего, кроме ледяной усталости и острого желания выйти на свежий воздух, в тишину.

Он молча встал, взял пиджак.

— Ты куда? — её голос дрогнул, в нём впервые зазвучала неуверенность.

— Домой, — коротко бросил он.

— К ней? — это прозвучало как плевок.

Он обернулся в дверях. Его взгляд был спокоен и пуст.

— Да, Софи. К ней. Она, по крайней мере, не орёт.

Он вышел, хлопнув дверью. Грохот был оглушительным в тишине роскошного холла.

Спускаясь на лифте, он вдруг с болезненной ясностью вспомнил счёт по кредитной карте Элис. Он проверял его на днях автоматически, по привычке. За последние три месяца — ни одной транзакции. Ни цента.

Она не