Мучения Дьявола - Трейси Делани

Бэррон следует за мной обратно к машине. Оказавшись внутри, я звоню, чтобы немедленно прислали кого-нибудь к Джоссу. Мы потеряли слишком много времени. Его память, должно быть, уже ухудшилась. Я мог бы пнуть себя за то, что не попытался разыскать его раньше, когда он не отвечал на наши звонки. Даже сверка его имени с бортовыми листами, по крайней мере, выдала бы мне местонахождение. Почему я, блядь, не подумал об этом раньше?

К тому времени, как я возвращаюсь в Оукли, больше половины скорбящих уже ушли. Папа замечает меня и подзывает к себе, не утруждая себя тем, чтобы скрыть свое неудовольствие или раздражение.

— Не мог бы ты рассказать мне, что было настолько важным, что ты счел допустимым не присутствовать на похоронах Элизабет?

— Я нашел свидетеля. Того, кто может опознать водителя. Художник-зарисовщик должен быть сейчас с ним.

— И ты не мог дождаться окончания похорон, чтобы пойти и поговорить с ним?

— Мы уже потеряли три недели. Я подумал, что лучше действовать быстро и позаботиться об этом, чтобы показать ему, насколько серьезно мы относимся к тому, что случилось с Элизабет.

Настроение отца немного улучшается. Он выпрямляет спину и расправляет плечи. — Вполне справедливо. Будем надеяться, что ты докопаешься до сути.

— О, я так и сделаю. — Даже если мне потребуется десятилетие, я найду ответственного ублюдка.

— Иди и извинись перед Монтегю за свою грубость и неуважение.

Я осматриваю комнату, мой взгляд останавливается сначала на Лоре и Филиппе, спокойно потягивающих шампанское в дальнем конце комнаты, затем на Виктории, ее устрашающий, убийственный взгляд буравит меня насквозь.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, неожиданная, но странно желанная. Может быть, спарринг со старшей сестрой Монтегю — единственной сестрой Монтегю на данный момент — отвлечет меня от необходимости искать преступника, подложившего бомбу.

Покажи мне свое самое худшее, милая. Я готов к этому.

Глава Третья

Вики

Рискуя раздавить изящный хрустальный бокал для шампанского, если я возьму его еще крепче, я ставлю его на поднос проходящего официанта и сжимаю руки в кулаки. Как посмел Николас уйти с похорон моей сестры до того, как мы завершили церемонию? И вот он здесь, вальсирующий по залу, когда большинство людей уже ушли, как будто он опоздал на вечеринку.

Я всегда знала, что он не любил Бет, но надеялась, что он хотя бы уважал ее. Думаю, теперь у меня есть ответ на этот вопрос.

Он подходит к своему отцу, и они перекидываются парой слов. Чувствует ли он мой пылающий взгляд, достаточно горячий, чтобы расплавить кожу на его лице, или его отец говорит что-то, что привлекает его внимание к нам, он бросает взгляд через комнату. Его взгляд скользит по моим родителям, затем по мне. Я вкладываю в свой взгляд каждую унцию ненависти, не оставляя у него сомнений в том, как сильно я его презираю. Как бы я всем сердцем хотела, чтобы в холодной могиле лежал он, а не моя сестра.

Бет.

Боль пронзает мою грудь, настолько острая, что я прижимаю руку к грудине и растираю ее. Через несколько секунд боль ослабевает, но когда Николас направляется к нам, она вспыхивает снова. На этот раз даже растирание не помогает.

— Лаура, Филипп, я...

— Ты отвратителен, — перебила я, не желая больше слышать ни слова из его предательских уст. — Ты даже не удосужился задержаться на похоронах Бет. Ты...

— Хватит, Вики. — Отец сжимает мое предплечье так сильно, что остается синяк. — Ты уже проявила неуважение к этой семье на глазах у всей паствы. Я не хочу больше слышать от тебя ни слова, юная леди.

— Все в порядке, Филипп. — Николас кладет руку на плечо моего отца, но раздувающиеся ноздри выдают его. Он в ярости. Хорошо. — Эмоции зашкаливают, — добавляет он.

Если бы мы были вдвоем, он не был бы так вежлив. Он уважительно относится к моим родителям только потому, что чуть не женился на их дочери. Вместо этого он приложил руку к ее убийству.

— Очевидно, не твои, — огрызаюсь я. — Что у тебя там? — спрашиваю я. Я тыкаю пальцем в направлении его груди, пытаясь не замечать, насколько напряжены мышцы, натягивающие его рубашку. — Качающийся кирпич?

— Хватит. — На этот раз мой папа кричит достаточно громко, чтобы привлечь внимание оставшихся гостей, которые остались ради бесплатной еды и дорогого шампанского. Не из-за Бет. Не из-за моей Бет. Большинство из них даже не знали ее. Де Виль взяли на себя составление списка гостей, точно так же, как они взяли на себя заботу обо всем остальном, включая останки моей сестры. Меня убивает мысль, что мне придется приехать в Оукли, чтобы провести с ней время.

— Ты извинишься перед Николасом сию же секунду, — приказывает папа, возвращая меня в настоящее.

— Филипп, в этом нет необходимости. — Николас переводит взгляд с моего отца на меня, в его глазах сталь, малейший намек на скрытую угрозу. Теперь мы видим зверя.

— Я пытаюсь выяснить, кто убил Элизабет, Виктория. У меня появилась зацепка, которая не могла ждать.

— Мы знаем, кто ее убил. Это сделал ты.

Мой отец вибрирует рядом со мной, а мамины глаза широко раскрыты и не моргают, как будто она изо всех сил пытается осознать происходящее. Или, может быть, она беспокоится о том, что мое презрение означает для нее и папы. Какова бы ни была причина, мне все равно. Меня перестало волновать, как только моя сестра перестала дышать.

Николас сгибает руки, как будто пытается не сомкнуть их вокруг моей шеи, и легкий румянец заливает его стеклянные скулы.

— Это неправда, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы.

Я фыркаю. — Если бы ты не расстроил ее той ночью, она бы вернулась домой с нами. Она была бы жива и невредима, вместо того чтобы лежать в холодной могиле.

Вздох, который он издает, исходит из глубины его души, это действие человека, медленно приближающегося к концу своей привязи. Часть меня хочет подтолкнуть его дальше, посмотреть, что произойдет, если он взорвется. Он производит на меня впечатление человека, настолько туго скрученного, что мне интересно, что он сделает, если эта нить контроля, удерживающая его вместе, оборвется. Я бы хотел быть той, кто заставит его потерять самообладание.

— Рискую повториться в сотый раз, — огрызается он, — я не сказал Элизабет ничего такого, что могло бы ее расстроить. Она