Ульяна. Хозяйка для кузнеца - Таша Ким

Он кивнул в сторону сына.

— Я справлюсь, — твёрдо сказала Юля, сама удивляясь своей уверенности.

Матвей ничего не ответил. Он встал, взял чугунок с кашей и плюхнул дымящуюся массу в миску перед ней. Затем отрезал большой ломоть хлеба.

— Ешь, — приказал он. — Потом баня. А после уж... Покажу тебе хозяйство..

Он замолчал, давая понять, что разговор окончен. Но когда он ставил чугунок обратно на стол, их руки случайно соприкоснулись. Юля отдернула руку, словно обожглась. Матвей замер на секунду, а затем быстро сел на своё место, уставившись в свою миску с преувеличенным вниманием.

Юля взяла ложку. Каша была простой, пшеничной, с маслом. В своей прошлой жизни она бы даже не взглянула на такое блюдо. Но сейчас она ела с неожиданным аппетитом, чувствуя, как уходит напряжение долгого дня.

Она украдкой поглядывала на своего мужа. Он ел быстро и сосредоточенно, как человек, привыкший ценить каждую минуту отдыха. Его лицо в свете печи казалось высеченным из камня — суровое, неулыбчивое, но с какой-то скрытой внутренней силой.

Юля вдруг поняла: этот брак для него — такая же сделка, как и для тётки Аграфены. Ему нужна хозяйка в дом и мать для сына. Ей — защита и место в этом мире. Никаких иллюзий о любви с первого взгляда здесь быть не может.

Но почему же тогда от одного его случайного прикосновения её сердце пропустило удар?

Глава 3

После скудного, но сытного завтрака Матвей молча кивнул в сторону двери, ведущей в сени.

— Баня готова. Петровна воды наносила. Мойся с дороги.

Юля подняла на него глаза. В его голосе не было ни намёка на смущение или двусмысленность. Это была констатация факта: новая жизнь по новым законам. Она молча встала, взяла чистое бельё из сундука и пошла за ним.

Баня стояла на задворках, наполовину вросшая в сугроб. Из низкой трубы валил густой белый дым. Внутри было жарко, пахло распаренным берёзовым веником, дымом и мылом. В маленьком предбаннике Юля разделась, с непривычки ёжась от прохлады, и шагнула в парную.

Тело Ульяны, молодое и крепкое, отозвалось на жар благодарной дрожью. Здесь, в этом маленьком деревянном мире, Юля впервые за всё это время почувствовала странное, почти забытое умиротворение. Не было ни суеты сборов, ни тяжёлого взгляда Матвея, ни чужих воспоминаний. Был только сухой жар, запах берёзы и возможность смыть с себя не только дорожную пыль, но и липкий страх неизвестности.

Она плеснула водой на раскалённые камни, и пар с шипением окутал её плотным облаком. Взяв жёсткую мочалку и кусок тёмного, пахнущего щёлоком мыла, она начала яростно тереть кожу, словно пытаясь содрать с себя прошлое. Когда она вышла из бани, чистая и распаренная, чувствуя невероятную лёгкость во всём теле, солнце было уже высоко. Снег сверкал бриллиантовыми россыпями и почему-то пахло яблоками.

В избе её ждал Матвей. Он сидел у печи, подбрасывая поленья в огонь. Тимоша уже не спал — он сидел на лавке, болтая ногами в вязаных чулках, и грыз сухарик.

— Ожила? — хмыкнул Матвей, увидев Юлю. — Ну, раз так, пошли хозяйство смотреть. — он на секунду запнулся, но тут же продолжил твёрдо: — Ты теперь хозяйка, все знать должна.

Он поднялся — огромный, заполняющий собой всё пространство избы — и шагнул к сыну.

— Ну-ка, малец, одеваться будем.

Матвей одевал сына с той же уверенной сноровкой, с какой делал всё остальное. Он натянул на Тимошу тёплую рубашку, поверх неё — жилетку из овчины, на ноги — валенки.

— А шапку? — пискнул Тимоша.

— А шапку сам! — строго сказал отец.

Мальчик деловито сполз с лавки и достал из-под неё шапку-ушанку. Матвей лишь поправил её на голове сына и легко подхватил его на руки.

— Идём, Ульяна.

Они вышли во двор. Морозный воздух после жара бани казался Юле ледяным и кристально чистым. Небо было пронзительно синим, чистым, практически без облаков. Но разглядывать небесную синь было некогда, нужно было знакомиться с хозяйством.

Прямо за домом стоял крепкий сарай.

— Корова у нас Зорька, — глухо сказал Матвей, открывая дверь в тёплый хлев.

В лицо ударил густой запах сена и тёплого навоза. В полумраке блеснули большие влажные глаза. Корова была огромной, рыжей с белыми пятнами. Она повернула голову к вошедшим и тихо промычала.

— Тихо, Зорька, свои, — Матвей погладил её по широкому боку свободной рукой.

Тимоша на руках отца с любопытством тянулся к корове.

— Му-у-у! — громко сказал он.

Матвей усмехнулся уголком губ — это была первая улыбка, которую Юля увидела на его лице.

— Верно. Это Зорька. Она молоко даёт. Ты молоко любишь?

Тимоша энергично закивал головой.

Из сарая они прошли в небольшой загон под навесом.

— А это наши поросята,— представил Матвей двух розовых поросят, которые с хрюканьем бросились к загородке в надежде на угощение.

Рядом, в другой загородке, суетились куры, выискивая в утоптанной соломе остатки корма.

— А вон там — курятник. Куры яйца несут. Хозяйство небольшое, но своё. С голоду не помрём.

Юля шла за ними молча, впитывая каждое слово и каждый образ. Это был её новый мир. Не глянцевый мир блогеров и дорогих ресторанов, а настоящий, живой мир земли и труда. И этот суровый мужчина с ребёнком на руках был его хозяином.

Тимоша уже не стеснялся незнакомой тёти. Он вертелся на руках у отца и всё норовил показать ей то курицу («Ко-ко!»), то поросёнка («Хрю-хрю!»). Его звонкий детский смех разносился по заснеженному двору, и Юле казалось, что этот звук делает суровый зимний вечер теплее и светлее.

Матвей деловито показал ей дровник, колодец, махнул рукой в сторону кузницы.

Когда они вернулись в избу, Тимоша уже клевал носом. Матвей раздел его и уложил его на печную лежанку — там было его место — и укрыл одеялом.

Юля стояла посреди комнаты, чувствуя умиротворение после бани и странное тепло от увиденного во дворе.

Матвей повернулся к ней от печи. В свете огня его лицо казалось не таким угрюмым.

— Ну что? Осмотрелась? Справишься?

Юля молча пожала плечами, мол, поживём-увидим.

-Я в баню пойду, а ты