Вкус серебра - Хелен Скотт

Пальцы Мелоры пришли в движение — быстрые, размытые, пока она вплетала серебряную нить в серую ткань. Игла опускалась и поднималась, оставляя за собой след света.

— Но я могу помочь. Могу сохранить тебе жизнь.

— От зеркал?

— От тебя самой. — Первая перчатка приняла форму, маленькая, как раз для детской руки. — От тех частей тебя, которым не место в этом мире.

Я смотрела, как серебряная нить ловит тусклый свет, пробивающийся сквозь занавески. Она казалась живой, извиваясь даже тогда, когда Мелора туго вплетала её в ткань.

— Со мной что-то не так?

Пальцы Мелоры замерли на один удар сердца.

— В тебе есть сила. А сила и неправильность… иногда это одно и то же.

Вторая перчатка сформировалась под её умелыми руками. Мелора протянула их мне, и они будто пульсировали собственным слабым светом.

— Надень.

Я взяла их — ткань была мягче всего, к чему я когда-либо прикасалась. В тот миг, когда мои руки скользнули внутрь, мир стих. Не звуки — всё остальное. Гудящее ощущение под кожей, всегда похожее на пойманную пчелу, вдруг успокоилось. Острые края комнаты словно сгладились.

— Они странные.

— Они сохранят тебе жизнь. — Плечи Мелоры опустились, она медленно выдохнула. — Серебро особое. Смешано с травами, которые… — Она замолчала, подбирая слова. — Которые помогают тебе видеть менее ясно.

— Но я хочу видеть ясно.

— Нет. — Мелора сжала мои руки в перчатках, крепко, почти болезненно. — Ты хочешь видеть нормально. Это разные вещи. То, что ты увидела бы без них… причинило бы боль тебе. И другим.

Я опустила взгляд на перчатки. Они сидели идеально — словно ждали именно мои руки.

— Мне всегда придётся их носить?

— Да.

— Даже когда сплю?

— Особенно тогда. — Мелора поднялась и потянула меня к закрытому окну. — Сны и зеркала — родственники. Оба показывают то, что не должно быть увидено.

— Что бы я увидела? — Я потянулась к занавеске, но рука остановилась в нескольких дюймах. Что-то в перчатках не позволило мне коснуться ткани. — Если бы я посмотрела без них, что случилось бы?

Мелора молчала так долго, что я решила — она не ответит. Затем, так тихо, что это мог быть лишь ветер:

— Себя. Настоящую себя. А это — самое опасное из всего.

— Почему?

— Потому что ты не предназначена только для этого мира. — Голос Мелоры дрогнул. — Часть тебя принадлежит… другому месту. И если ты когда-нибудь увидишь эту часть ясно, она позовёт тебя домой. Прочь отсюда. Прочь от меня.

Глаза защипало от слёз, смысла которых я не понимала.

— Я не хочу уходить.

— Тогда носи перчатки. — Мелора притянула меня в крепкие объятия; я чувствовала, как она дрожит. — Обещай мне. Что бы ты ни услышала, что бы ни приснилось, что бы ни звало тебя… не снимай их.

— Обещаю. — Слова прозвучали приглушённо, уткнувшись в складки её одежды. — Я буду осторожна.

— Осторожности недостаточно. — Мелора отстранилась, взяв моё лицо в свои огрубевшие ладони. — Бойся. Страх будет хранить тебя дольше, чем когда-либо смогла бы смелость.

Снаружи облака закрыли солнце, и в лавке стало ещё темнее. Я согнула пальцы в новых перчатках, наблюдая, как серебряные нити ловят остатки света. Они были красивыми, пожалуй. Красивыми тюрьмами для того, что жило в моих руках.

— Можно хотя бы узнать, почему я другая?

Мелора отвернулась, занявшись перекладыванием и без того идеальных полок.

— Некоторые дети рождаются под странными звёздами. Ты родилась вовсе без звёзд — под небом, полным зеркал, каждое из которых отражает то, чему не следует существовать.

— Это не имеет смысла.

Голос Мелоры стал глухим и окончательным:

— Обретёт. Когда станешь старше. Когда зов станет сильнее. Когда перчаток окажется недостаточно… Тогда всё обретёт ужасный и безупречный смысл.

Я хотела спросить ещё, но на лице Мелоры появилось то выражение закрытой двери, которое означало конец разговора. Поэтому я села у закрытого окна, сложив руки в перчатках на коленях, и старалась не думать об отражении, которое видела, прежде чем Мелора оттащила меня.

На одно мгновение, на один вдох мне показалось, что у моего отражения были серебряные глаза.

Но это было невозможно. Мои глаза были серыми. Обычными серыми, разве что с лёгким оттенком фиолетового, когда свет падал под нужным углом. Все так говорили.

Все — кроме зеркал.

Воспоминание треснуло, как лёд под давлением — и мне снова было двадцать семь, я спотыкалась в снегу, а серебряные лепестки всё ещё таяли на коже. Мои перчатки — те самые перчатки, со временем перешитые больше, но всегда с той же серебряной нитью — горели холодным огнём, не имеющим ничего общего с метелью.

Мелора знала. Все эти годы, вся эта осторожная ложь — и она точно знала, что ждёт по ту сторону стекла.

Некоторые двери, однажды открытые, проглатывают и ключ, и хранителя.

Слова змея эхом звучали в промежутке между ударами сердца: От себя не убежишь.

Но Мелора позаботилась о том, чтобы я могла попытаться. Она вплела бегство в саму мою кожу — серебряной нитью и защитными травами, научила бояться собственного отражения больше самой смерти.

И вопрос, который теперь жёг меня, пока я бежала сквозь белую ночь к лавке, полной закрытых зеркал и осторожной лжи, был прост:

Мелора защищала меня от змея?

Или змея — от меня?

Глава 4. Ауреа

Дверь аптекарской лавки заскребла по перекошенным половицам, когда я толкнула её плечом. Кристаллы льда осыпались с моей одежды, вспыхнув в свете свечей перед тем, как растаять без следа. Сапоги оставляли мокрые следы на тщательно выметенном полу Мелоры.

Несколько серебряных лепестков всё ещё цеплялись за волосы — словно обвинения. Я сняла один, наблюдая, как он растворяется между пальцами, оставляя следы света, жгущего без жара.

Первым ударила тишина — тяжёлая и холодная. Очаг, обычно тёплое сердце лавки, зиял чёрной пастью мёртвого пепла. Ни одного посетителя. Воздух, лишённый привычного запаха томящихся трав и заваривающихся чаёв, пах лишь пылью и старым страхом. Жестокая пульсация билась за висками, ритм, будто насмехающийся над неподвижностью лавки.

Я зажгла свечи дрожащими пальцами, избегая отполированной поверхности латунного подсвечника. Каждое пламя отбрасывало новые тени, а тени означали отсутствие отражений. Безопасно. Или безопаснее.

Головная боль усилилась. Холодный огонь всё ещё словно бежал по серебряным нитям в моих перчатках, хотя ткань оставалась целой. Я согнула пальцы, наблюдая, как металл ловит свет. Что бы ни случилось в поместье Вальтьера, что бы я ни пробудила — оно ещё не закончило со мной.

На открытых полках Мелоры не было ничего.