Ты моя, лисица! - Влада Ясная

руками, прижимаясь всем телом. Он проводит ладонями по её спине, спускается ниже, сжимает ягодицы – мягкие, пышные, именно такие, какие он любит в человеческих женщинах, потому что в них есть что мять и тискать, в отличие от поджарых оборотней, которые вечно сидят на диетах. Зина стонет, трётся о его пах, и он чувствует, как её соски твердеют под тканью халата.

Потап резко поднимается, подхватив её на руки, чтобы отнести за шкаф, где хранятся старые карты и перевязочные материалы, – туда, где с ординаторской не видно, но если прислушаться, то слышно всё. Он прижимает её лицом к стене и задирает юбку.

Зина послушно раздвигает ноги, глядя на него снизу вверх с тем выражением голодной кошки, которое у всех этих женщин одинаковое – смесь покорности и требования. Но Потап не спешит. Он садится на корточки, раздвигает её колени шире и смотрит на то, что под юбкой – хлопковые трусы с кружевным краем, чуть влажные уже от одного только предвкушения.

– Ты сегодня без стрингов? – усмехается он, проводя пальцем по полоске кружева.

Он не говорит, что ему всё равно, он просто запускает руку под трусы и накрывает её лобок широкой ладонью, чувствуя жар, исходящий оттуда. Зина выгибается, опираясь на локти, и он начинает водить пальцами по её складкам – медленно, почти лениво, изучая, где влажно, а где сухо, где чувствительно, а где можно надавить чуть сильнее. Её клитор отвечает на его прикосновения мгновенно – она дёргается, открывает рот и начинает жадно дышать.

Он ласкает её долго – минуту, две, три, – круговыми движениями, то ускоряясь, то замедляясь, и с каждым разом Зина становится всё мокрее, всё громче, её бёдра начинают дрожать, а руки скользят по стене, потому что она уже на грани, уже почти там, где хочется кричать, но он не даёт ей кончить

– Потап, ну зачем ты, – скулит она, щёки горят румянцем.

– Затем, – отвечает он и встаёт, расстёгивая ширинку.

Он достаёт из кармана халата презерватив. Зина искоса смотрит на его член – огромный и толстый – и в её глазах мелькает испуг, потому что она каждый раз боится, что он её порвёт. Потап помнит об этом. Потап медленно натягивает презерватив, потом прижимается к ней сзади, упираясь стволом между её ягодиц. Одну руку он запускает в вырез медицинского халата, который накинут поверх платья, – халат расходится, и его пальцы находят её грудь, налитую, тяжёлую, с твёрдым соском, который он сжимает и оттягивает, заставляя Зину выгнуться ещё сильнее. Второй рукой он снова находит её клитор, уже мокрый, скользкий от сока, и начинает водить по нему большим пальцем, подготавливая к входу.

– Терпи, – говорит он, убирая пальцы, и берёт себя в руку, направляя головку ко входу.

Он входит на пол шишечки, не больше, давая ей привыкнуть к ширине.

Она задерживает дыхание, закусывает губу, и он ждёт, не двигаясь, чувствуя, как её мышцы сжимаются и разжимаются, пытаясь принять его. Потом – ещё чуть-чуть, и ещё, миллиметр за миллиметром, растягивая её медленно, почти бережно, хотя внутри всё кипит и хочется просто войти резко, глубоко, одним движением.

Когда он входит наконец полностью, Зина выдыхает, утыкается лбом в стену, и он замирает на несколько секунд, давая ей время привыкнуть к его размеру. Его пальцы не останавливаются – одна рука по-прежнему мнёт её грудь, вторая продолжает водить по клитору, теперь уже в такт лёгким покачиваниям бёдер. Потап начинает двигаться – плавно, почти не выходя, и с каждым толчком Зина становится всё мокрее, её сок стекает по бедрам. Он чувствует, как её внутренние мышцы пульсируют в ответ на каждое движение его пальца на клиторе, и ему нравится наблюдать, как человеческая женщина теряет контроль под его руками.

Зина кончает быстро – с тихим, протяжным стоном, вцепившись ногтями в стену, и Потап чувствует, как её тело содрогается, сжимая его изнутри. Он продолжает двигаться, теперь уже не сдерживаясь, и через минуту кончает сам, уткнувшись лицом в её взмокшие волосы и вдыхая смесь дешёвых духов и настоящего, человеческого пота.

Он выходит из неё, снимает презерватив, завязывает узлом и бросает в мусорное ведро. Зина стоит, всё ещё дрожа, поправляя халат и юбку, и смотрит на него с выражением, которое он не хочет расшифровывать.

– Скажи, что женишься на мне, – шепчет она.

– Замолкни, – отвечает он и выходит из-за шкафа, даже не взглянув на неё.

В ординаторской Костя сидит с каменным лицом, уткнувшись в журнал, который держит вверх ногами, и Потап про себя усмехается, но ничего не говорит. Так-то, юнец!

В операционной его ждет бригада – медсестра Таня, уже пожилая, с руками, помнящими ещё советские скальпели, анестезиолог Жанна, высокая блондинка, с которой он иногда трахался в подсобке между операциями, и интерн, которого прислали к нему на стажировку из ординатуры. Потап надевает перчатки, подходит к столу, где под наркозом лежит мужчина лет пятидесяти с камнем в жёлчном пузыре, и коротко делает знак Жанне. Пациент уже отключился.

Операция проходит идеально – Потап работает как машина, чётко, быстро, без лишних движений, разрезает, удаляет, зашивает, и даже старый хирург Скворцов, который наблюдает за ним из соседней операционной, одобрительно качает головой, когда Потап за пятнадцать минут делает то, на что у других уходит сорок. Он любит свою работу не за деньги и не за статус, а за эти моменты абсолютного контроля, когда его руки, знающие анатомию лучше любого учебника, творят чудо, а здоровье возвращается к человеку, который утром уже не надеялся на лучшее. В операционной Потап – бог, сосредоточенный, спокойный, почти нежный с тканями, и медсёстры его уважают, даже боятся, но не за грубость, а за этот ледяной, почти потусторонний профессионализм.

После операции он снимает перчатки, бросает их в утилизатор и идёт в раздевалку, где уже ждёт Жанна – она стоит у шкафчиков, расстегнув халат и покачивая бёдрами, и на её лице застыла та самая ленивая, порочная улыбка, которую он знает наизусть.

Он не обещает ничего. Он вообще не умеет обещать – ни слов, ни поступков, ни даже взглядов. Он просто берёт – своё, чужое, удобное, – и уходит, а они остаются и ждут, как собаки на вокзале, которая знает, что хозяин не вернётся, но продолжает сидеть у дверей. Раньше это его не волновало. Раньше он вообще не думал о том, что чувствуют те,