Демон играет на нервах. Долго и дорого - Афина Туле

одни. И ещё. Мои клиенты начали отказываться от услуг один за другим. Кто-то «вдруг» вспомнил, что я «подозрительно много знаю», кто-то просто боялся связываться. Слухи разлетались быстрее, чем я успевала их опровергать. Меня называли мошенницей, разрушительницей семей, ведьмой, которая продаёт чёрную магию, и много ещё чего настолько дикого и невероятного, что я даже не знала, смеяться мне или оправдываться.

Хозяйка квартиры выгнала меня через десять дней, сказав, что «не держит у себя преступниц». И это после того, как я у неё прожила почти год и всегда исправно платила аренду. Все мои сбережения были одолжены Лоренцо, но идти сейчас к нему и требовать назад свои деньги было сродни безумию. Я прекрасно понимала, что таким образом только раздую скандал ещё больше. Новую квартиру найти оказалось почти невозможно — никто из приличных районов не хотел со мной связываться, словно это меня прокляли. Мне еле удалось найти небольшую каморку в специфическом районе за совершенно невменяемые деньги, но это всё равно было лучше, чем ночевать под мостом. Вот только и её я не смогла бы оплачивать долго. Мне срочно нужно было, чтобы ситуация успокоилась, ну или хотя бы чтобы я получила хотя бы часть своих клиентов обратно.

Глава 3

Пока платит демон

Ксавий Вельдмар

Свобода, как выяснилось, пахла дорогим алкоголем, крепким табаком, женскими духами, азартом, музыкой и лёгким привкусом грандиозных неприятностей, которые пока ещё казались чем-то далёким, почти романтичным и совершенно не заслуживающим внимания.

И если уж быть до конца честным с самим собой, то первые несколько дней после изгнания я чувствовал себя настолько счастливым, что временами мне хотелось расхохотаться прямо посреди улицы исключительно от осознания того факта, что больше никто не стоит у меня над душой с разговорами о долге рода, приличиях и необходимости однажды стать «серьёзным демоном».

Нет, серьёзно.

Меня больше не ждали унылые семейные ужины под ледяным взглядом матери, мне не подсовывали очередных «идеальных невест» из хороших родов и не заставляли изображать достойного сына благородной семьи, которому почему-то внезапно должно нравиться обсуждать налоги, семейные союзы и перспективы укрепления влияния рода.

Впервые за долгие годы я чувствовал себя не приложением к фамилии Вельдмар, не «третьим сыном баронессы», не запасным наследником на случай внезапной трагедии, а просто собой — демоном с крыльями, аккордеоном и полным отсутствием какого-либо желания взрослеть.

Последнее, впрочем, никогда особенно меня не смущало.

В тот же вечер после изгнания я оказался в «Пьяной Мантикоре» — заведении шумном, дорогом и настолько любимом местной золотой молодёжью, что приличным существам там делать было совершенно нечего. Музыка гремела так, что дрожали стены, официантки ловко лавировали между столами с подносами, переполненными выпивкой, а воздух был пропитан ощущением беззаботности, которое обычно появляется только там, где все присутствующие слишком молоды, слишком богаты или слишком пьяны, чтобы задумываться о последствиях.

Именно поэтому это место всегда вызывало у меня самые тёплые чувства.

Стоило мне переступить порог, как меня почти сразу заметили.

— Ксавий⁈ — заорал Рейгард так громко, что несколько посетителей за соседними столами недовольно обернулись в нашу сторону. — Да быть не может! Ты живой!

— Пока ещё да, — лениво усмехнулся я, поправляя крылья. — Хотя мама приложила определённые усилия, чтобы это исправить.

Компания взорвалась хохотом настолько дружно, словно я только что рассказал лучшую шутку за последние несколько лет.

Меня немедленно усадили за стол, сунули в руки бокал и потребовали подробностей. Причём желательно таких, чтобы в истории было побольше скандала, семейного позора и угроз немедленного убийства со стороны родственников.

К счастью, рассказывать истории я умел превосходно.

Через полчаса половина таверны уже слушала, как именно я исполнял серенаду несчастной Селесте Гримстоун, стоя с аккордеоном прямо на праздничном столе. Особенно бурную реакцию вызвал куплет про идеальные рога и пустую голову, после которого какой-то молодой демон едва не свалился со стула от смеха, а официантка, проходившая мимо с подносом, чуть не уронила бокалы.

— Нет, ты совершенно больной! — хохотал Тарек, вытирая выступившие слёзы. — Спеть такое при её родителях! При твоей матери! Я бы после подобного сам себя из дома выгнал!

— Вот видишь, — довольно протянул я, делая большой глоток ликёра. — А мама почему-то не оценила мой творческий порыв.

— Она тебя теперь проклянёт.

— Поздно. Меня уже прокляла собственная фамилия.

Снова раздался дружный смех, а я неожиданно поймал себя на том, что мне до безумия нравится это ощущение.

Впервые за очень долгое время я не был объектом семейного разочарования. Наоборот, здесь меня воспринимали почти героем — слегка безумным, скандальным, но определённо достойным уважения.

И, если подумать, такая репутация нравилась мне значительно больше образа примерного наследника, которого из меня безуспешно пыталась вылепить мать.

В тот вечер я платил за всех и делал это с огромным удовольствием, потому что мне хотелось красиво отпраздновать начало новой жизни.

Внутри сидела приятная уверенность в том, что всё обязательно сложится прекрасно, а нынешнее изгнание — это просто временная семейная истерика, которая закончится сразу после того, как мама немного остынет.

Если уж совсем честно, где-то глубоко внутри я был почти уверен, что через пару недель меня начнут пытаться вернуть домой.

Возможно, мама даже пришлёт экономку.

«Баронесса желает знать, нагулялся ли господин Ксавий и не собирается ли он наконец перестать позорить род».

От одной только мысли об этом мне становилось смешно.

Нет уж.

Теперь всё будет по-моему.

Следующие несколько дней превратились в один бесконечный праздник, в котором почти не осталось места для сна, здравого смысла и хоть какого-то подобия ответственности.

Мы шатались по тавернам, играли в карты, спорили, кто способен перепить огненного элементаля, устраивали ночные концерты прямо на улицах и один раз даже умудрились ввязаться в драку с компанией оборотней, которым крайне не понравилось моё исполнение романтических баллад.

Между прочим, совершенно несправедливо не понравилось.

Аккордеон в моих руках буквально оживал. Я играл на столах, на подоконниках, на крышах экипажей, а один раз даже на памятнике какому-то особенно унылому герою прошлого, который, судя по выражению каменного лица, при жизни вообще не понимал, что такое веселье.

Народ смеялся, танцевал, девушки строили мне глазки, а я чувствовал себя так, словно наконец-то начал жить по-настоящему.

Следующие несколько дней я продолжал жить так, словно ничего в моей жизни принципиально не изменилось и впереди меня всё ещё ждут бесконечные вечера, дорогая выпивка, шумные компании